grandov.ru страница 1страница 2 ... страница 11страница 12
скачать файл

Глендон Свортаут

Благослови зверей и детей

1


Овечки на месте,

А где пастушок?

Он крепко уснул,

Он прилег под стожок.

Пускай его кто-нибудь

Живо разбудит!

Не надо! Он спит –

Значит, плакать не будет.





Там царил ветер. И никогда не замолкал. За­хлебывалась ветром горловина каньона. Рожда­ясь среди сосен, потоки воздуха уносились даль­ше, и их поглощали скалы. В таких вот местах все дело именно в соснах. Когда ветер стихал в теснине и воздух становился бездвижным и уп­ругим, сосны не унимались. Они все подрагива­ли, шелестя об ушедшем ветре. Они скорбели. Они хранили память о нем.

Коттону снился сон.

Ранним утром они стояли вшестером посреди загона, за оградой из крепких досок и толстых бревен, и в ожидании сбились в кучу, но не по­тому, что были напуганы, — они просто еще не привыкли к загону, беспокоились, а ведь, стоя рядом, можно понять соседа по запаху. Они при­нюхивались друг к другу. Дрожащими ноздрями втягивали жаркий, дикий запах тревоги.

Потом появились люди. Всадники. Откры­лись ворота. Под улюлюканье они ринулись к выходу, но после того как первая тройка — Тефт, Шеккер и Лалли-1 — выбежала из заго­на, ворота захлопнулись. Оставалось ждать. Воз­дух разорвала ружейная пальба. Те трое в загоне всполошились. Они понеслись по кругу, натыкаясь на столбы ограды и ударяясь боками о пере­кладины, но гнал их не страх, а растущая тре­вога, ибо в ушах их гремел гром, смысла кото­рого они не понимали. Потом наступила тишина, и они замерли.

Снова появились всадники. Открылись воро­та, и вторая тройка — Коттон, Гуденау и Лалли-2 — очутилась в узком проходе, обнесенном по сторонам проволочной сеткой. Славно в такое веселое утро выбраться из загона на волю. У во­доема они замедлили шаг, чтобы напиться, но всадники, улюлюкая и размахивая шляпами, по­гнали их дальше.

Выбежав из проволочного коридора, они ос­тановились. В сотне ярдов от них цепочкой вы­строились автомобили, а за автомобилями цепью стояли люди. Тех, что были выпущены рань­ше — Тефта, Шеккера и Лалли-1, и след про­стыл. Это было непонятно, так же непонятно, как винтовочный выстрел, от которого Гуденау сперва рухнул на колени, а потом, подогнув за­дние ноги, — на бок. Он как упал, так и остался лежать. Коттон и Лалли-2 принюхались к новому, странному запаху, шедшему от упавшего тела.

Снова треснул выстрел, Лалли-2 подскочил, приземлился на сведенные судорогой ноги, а ког­да у него в ушах снова прогремел гром, в корчах повалился оземь с остекленевшими глазами, и ярко-красная жижа хлынула у него изо рта и из носа. Коттон учуял кровь. Этот запах был ему знаком.

Новый залп погнал его вперед: он метнулся в одну сторону, но там дорогу ему преградили автомобили, кинулся в другую, но там его встре­тили всадники. Сопя, он сделал еще одну попытку и боднул проволочную сетку, но от удара только осел на задних ногах. Он отскочил, него­дуя на металлическую ограду, не расступившую­ся перед ним.

Разгневанный, он остановился. Всемогущий, он взирал на цепь людей, потом увидел дуло винтовки, скользнул взглядом по стволу и оста­новился глазами на лице женщины, сидевшей на брезентовой подстилке и целившей прямо в него. Женщина выстрелила. И тут он узнал ее. И миг узнавания потряс его, как пуля, вошедшая в его мозг. Он узнал свою мать.

С криком Коттон проснулся.

На лбу, на ладонях, в паху выступил пот. Так что самому стало противно. Ему уже пят­надцать, он здесь старший, взрослым не положе­но видеть страшные сны.

Коттон проверил который чае. Без пяти одиннадцать. И получаса не прошло, как заснул. Приподнявшись на локте, он привычно прове­рил, все ли на месте. Гуденау, Тефт, Шеккер, Лалли-1... А братец его где же? Тут Коттон вспомнил: после отбоя Лалли-2 перетащил поду­шечку и спальник под койку. На последней, седьмой койке похрапывал Лимонад, их вожа­тый, на которого им всем так и так начихать. Разрешите доложить, сэр, отсутствующих не имеется.

Коттон козырнул сам себе, повернулся на спину и прислушался к рыданию ветра в соснах и к писку транзисторов под одеялами. Так уба­юкивали себя остальные пятеро — оставляли на ночь невыключенными транзисторы. Так умолка­ют и погружаются в сон пищащие щенки, если поставить поближе к их подстилке тикающий бу­дильник — он заменяет стук материнского серд­ца. После отбоя эти пятеро залезают в спальные мешки и, пристроив под боком свои приемнички, ловят музыку в стиле «кантри» на волне Прескотта или задушевные песенки из Феникса. В темноте раздаются гнусавые стенания брошенных девушек, блюзы и электронное воркование, но по мере того как садятся батарейки, музыка угасает, и вот это уже не музыка, а просто кто-то присел у твоего изголовья и оберегает твой сон. Может, Эдди Арнолд, а может, и Арета Франклин. Радио себе пульсирует — и вот ночью уже не так одиноко. |

Утром и вечером — вот когда всего хуже. Утром неохота вылезать из спальника, этого на­дежного укрытия. Гуденау подвывал. Тефт поче­сывался. Шеккер и братья Лалли тянули с одеванием, словно там, за стенами, жизнь уже за­таилась и ждет их, держа наготове свои клыки и когти. А вечером их пугала наступающая тьма и ее спутники, страшные сны — заведомый уход сознания в неведомое. Чего только они не дела­ли, чтобы не ложиться. Тефт отправлялся в уборную. Шеккер трепался. Гуденау при свете фонарика читал детективы и журнальчики. Лал­ли-1 швырялся подушками. Все хлебали воду из фляжек, повешенных у изголовья. Шеккер ло­пал шоколад. Гуденау в поисках опасностей вы­свечивал фонариком темные углы. А Лалли-2 своим фонариком рисовал на голых стенах све­товые иероглифы — неразборчивые послания из сегодня в завтра. Помолюсь на сон грядущий — пусть фонарик светит пуще. Впрочем, теперь ве­чера проходили не так уныло, как вначале. Коттон этим гордился. И все-таки радости мало, а уж сегодня все просто пошло насмарку. Худший вечер за все лето.

Они вернулись из похода с ночевкой в Ка­менном лесу не поздно. Умылись, сходили в сто­ловку, кое-как поели. Только вышли оттуда, и Гуденау у всех на виду вытошнило. Вывернуло наизнанку. Гуденау писался по ночам. За это его уже успели вытурить из двух домиков. Сначала по домикам никого не распределяли. Селись где хочешь или где можешь, куда пус­тят или просто где придется. Через несколь­ко дней, согласно принятой в лагере теории, каждый сам найдет свое место, обретет дом вдали от родного дома и займет подоба­ющее положение, ибо дух соревнования и осо­бенности темперамента с неизбежностью разведут в разные стороны победителей и по­бежденных, нормальных и чудаков. Предо­ставьте детей самим себе, и тридцать шесть мальчишек естественным путем разо­бьются на шесть отрядов, каждый — в сво­ем домике и со своим вожатым. Гуденау было четырнадцать, а он все еще писался. И вообще был неженкой и неумехой — только здо­рово умел делать из бисера индейские пояса и повязки. А еще он скучал по дому, все время плакал и, когда на второе утро его вытурили во второй раз, в одних плавках залез по горло в бассейн — маленький искусственный водо­ем — и так и стоял там, хныча и обещая утопиться. Ни вожатые, ни мальчишки не отнеслись к этому серьезно. На вопросы, когда же он нырнет да не вынырнет, Гуденау, всхлипывая, отвечал, что вода холодная. Ре­бята у бассейна так и покатились. Но когда его спросили, почему бы ему не утопиться в собственном спальнике — там хоть и мокренько, зато тепло, он, подняв фонтан брызг, с годовой ушел под воду в том месте, где на привязи стояли байдарки. Так Гуденау и си­дел в воде, пока днем Коттон не уговорил его вылезти и переселиться в его домик. Тут, обещал он, над ним смеяться не станут, а ежели попробуют, он, Коттон, им задаст. Как прошел вечер, после того как Гуденау вы­тошнило, Коттон не помнил — помнил одно, что другого такого вечера за все лето не было. Маль­чишки ходили как в воду опущенные, не в силах пережить то, что увидели днем. Заговаривать об этом они боялись. Возвращались из столовой, еле волоча ноги, словно стерли их в кровь, и каждый шел сам по себе, прячась от других в сумерках среди деревьев. Впервые они торопили наступление темноты.

После отбоя домик стал больше похож на больничную палату. Лалли-2 удалился под кро­вать. Остальные расползлись по спальникам, как по норам, и врубили транзисторы на всю катуш­ку. Никто в этот вечер не бегал по маленькому, не трепался, не швырял подушками, не читал, не жевал, не пил воду из фляжки, не играл фо­нариком. Все искали спасения во сне, но покоя не обрели. Пришло время выговориться. Выбле­вать увиденное днем. Всю ночь в домике буше­вало эхо. Гуденау вертелся с боку на бок. Тефт скрипел зубами. Братья Лалли подвывали от страха. Коттону снилось, что все они заперты в загон и в них стреляют собственные родители. И в их ночных воплях лепетали ид и эго1, запах крови сплетался с человеческой жестокостью, между тем как Дионна Варвик голосила о душе человеческой, а Рой Акафф пел о грехе и искуп­лении. Но тщетен был этот вокальный катарсис.

Коттон прислушался. Что-то было неладно. Он насчитал четыре работающих транзистора вместо пяти. Сев на кровать, он заглянул под соседнюю койку. Лалли-2 там не было. Надев кеды, Коттон — как был, в трусах — пришле­пал к дверям и по дорожке дошел до сортира. Там горел свет, но никого не было. В душевой тоже. Назад Коттон вернулся уже быстрее и, снова заглянув под койку, обнаружил, что напо­ловину обгоревшей поролоновой подушечки, ко­торую Лалли-2 привез с собой из дома, тоже нет. Все ясно. Минуту он не двигался. Спро­сонья познабливало. Коттон знал, что случилось, но и себе самому не признался бы, что знает.

Он подошел к койке Лалли-1, зажал ему рот ладонью и ткнул под ребра. Лалли-1 дернулся и замычал.

— Где твой брат? — прошептал Коттон и убрал ладонь.

— Смылся.

— Знаю, что смылся. Куда?

Лалли-1 объяснил куда и добавил:

— Он говорил, что сбежит. Вот и сбежал. Тебе-то что?

Коттон пришел в ярость. Лалли-1 было че­тырнадцать, а его брату только двенадцать.

— Неужели тебе наплевать? — прошипел Коттон.

— А чего? Дело хозяйское.

— Ну а мне вот не наплевать! И тебе пле­вать не советую. Он что, пешком туда и обрат­но?

— Сказал, до города пешком доберется, а от­туда — автостопом.

— Ненормальный. Ладно, вылезай из спаль­ника. Отправляемся на поиски. Все вместе.

— Я пас.


— Ну нет, черта с два. Ты у меня пойдешь как миленький. Вставай. А я разбужу осталь­ных.

Подходя к каждому по очереди, зажимая спящему рот ладонью, шепотом сообщая, что на­до вставать и одеваться, потому что Лалли-2 дал деру и придется его ловить, Коттон разбудил Тефта, Шеккера и Гуденау, которые в холодном поту выскочили из пыточных камер страшного сна. Спасение было в действии. Как и Коттон, они понимали, почему сбежал Лалли-2 и куда он отправился. Даже ночь не могла напугать после такого дня. Когда Коттон натянул джинсы и майку, они уже были готовы, крадучись, как ин­дейцы, вышли за ним на улицу и даже сообра­зили оставить включенными транзисторы, чтобы от непривычной тишины не проснулся их вожа­тый — Лимонад. Коттон мог ими гордиться. В кои-то веки проявили смекалку.


2
Домики птичьими гнездами расположились на склоне. На высоте трех тысяч футов над ни­ми нависали ветви исполинских деревьев. Бре­венчатые стены и крытые дранкой крыши, слов­но выход скальной породы, мелькали там и сям на пластах сланца, покрытого опавшей хвоей.

Пятеро осторожно пробирались по хвойному насту, огибая лагерь, чтобы выйти на грунтовую дорогу, которая сперва вела вверх, а потом спу­скалась в горловину каньона, а оттуда, через со­сновый бор, скоро выходила к шоссе — в сторо­ну города. Они дошли по дороге до перевала и остановились. Отсюда был виден весь лагерь: и домики, и корраль, и сараи, и тир, и стадион, и гараж, и бассейн. В двух уборных горел свет, но в домиках старших вожатых и начальника лаге­ря было темно. За лагерем стены каньона смы­кались. Отрезанный мир лежал за баррикадой утесов. А над утесами вздымались горы Аризоны, а над ними — еще ряд и еще, черное тяжело­весное стадо, неспешно бредущее в неведомые пока края, сдувающее дыханием облака, задева­ющее головами небо и протыкающее рогами звезды. То была Моголлонская гряда. Мальчишки окружили Коттона.

— Давно он драпанул? — спросил Тефт.

— Минут двадцать назад. Ну, полчаса. Надо его догнать, пока он на шоссе не вышел. А то остановит машину, и ищи-свищи.

— Так я и знал: кто-нибудь да смоется, — ни к кому не обращаясь, изрек Гуденау. — Только вот не знал кто.

Шеккер зевнул:

— Этот спешить не станет. Сбежать сбежал, а вот сколько времени на это уйдет, не подумал.

— Ладно, поболтали, и хватит, — сказал Коттон. — Марш-бросок к шоссе. Пошли!

И они пустились рысью вниз по грунтовой дороге, через бор, пыхтя и в такт друг другу размахивая руками, только Лалли-1 тащился за ними в некотором отдалении — в конце концов, погоня-то за его братцем. Минут пять они быс­тро шли, беззвучно ступая по песку и то пропа­дая, то возникая в пятнах лунного света, пока Коттон не остановился и не велел держать ухо востро — не слыхать ли где радио. Лалли-2 при­хватил с собой подушечку, а значит, скорее все­го, и транзистор. Они прислушались, но услыша­ли только свое собственное дыхание да скорбные вздохи сосен.

— Нам его не найти! — догнав их, заявил Лалли-1. — Стоит из-за дурачка шум подни­мать...

Гуденау перевел дух. Среди них он был са­мым слабым.

— Не найдем мы его, — выговорил он. — Сами виноваты — надо было всем вместе идти.

— Двинули дальше, — тяжело дыша, ско­мандовал Коттон. — Только скорость сбавим.

Он повел их за собой, уже не так быстро. На шее у него болталась армейская бляха с личным номером. Потом они снова прибавили шагу. Их подгоняли слова Гуденау. Их подталкивало в спину чувство вины. Тяжело дыша, они минова­ли крутой поворот и приблизились к воротам, за которыми кончались владения лагеря, когда — все одновременно — увидели бредущего по сере­дине дороги Лалли-2, а тот, в свою очередь, за­метил их. На мгновение он окаменел, потом метнулся в лес.

— Держи его! — ловя воздух, закричал Коттон. — Врассыпную!

Увертываясь от хлещущих веток, они броси­лись в лес, заметались меж деревьев и, наконец вырвавшись из тьмы на поляну, застыли как вкопанные. Лалли-2, с обгоревшей вонючей по­ролоновой подушкой под мышкой и с включен­ным транзистором в кармане, сидел перед ними на валуне и держал во рту палец. Они, может, и отлупили бы его за милую душу, но Котгон запретил им подходить – он сам поговорит с Лалли-2. С этими словами Коттон приблизился к валуну.

— Привет! — кивнул Коттон.

Лалли-2 только крепче прижал к себе подушечку.

— Приятный вечер, — заметил Коттон.

Лалли-2 было двенадцать лет. Он ни с кем не разговаривал. Из шестнадцати комнат у них дома в Кенилуорте, штат Иллинойс, больше всего он любил семнадцатую, бубукину. Это, собственно, была никакая не комна­та, а сауна — его отец сперва ее оборудо­вал, а потом забросил. У Лалли-2 были моло­дые и красивые родители, наследники большо­го состояния, третье поколение в богатой семье. Что ни год, они раз, а то и два разъ­езжались, затевали бракоразводный процесс, а потом мирились и отправлялись кататься на горных лыжах в Шамони или куда-нибудь еще, а случалось, проводили время на яхте на Виргинских островах или еще где-нибудь. Словом, находили себе занятие. Когда родители были в отъезде, в доме становилось пусто и одиноко — старший брат, гувернантка, горничные, дворецкий, шофер и повар не в счет. И если Лалли-2 снился страшный сон, если он просыпался от кошмара в пустоте и безлюдье, Билли брал свою поролоновую поду­шечку, потихоньку прокрадывался в сауну, нагревал ее до 160 градусов и устраивался на деревянной скамье, подложив подушечку под голову. Тогда к нему приходили бубуки — человечки, которые жили под каменкой и дела­ли пар, сотни и сотни бубук, и Билли Лалли сворачивался калачиком, а бубуки баюкали его, и только утром его находила там гор­ничная или дворецкий. Лалли-2 часто простужался, оттого что проводил ночь в сауне, но ради того, чтобы спокойно отоспаться в тепле, стоит схватить насморк. О своих друзьях бубуках он никому не рассказывал.

Котгон уселся перед Лалли-2 на корточках. То, с чем они столкнулись днем, размышлял Коттон, наверное, потрясло Лалли-2 сильнее других, он ведь самый младший. После отбоя он под койку лезет, вот и здесь, в лесу, спрятался. С ним надо поласковей.

— Выключи радио, — сказал Коттон. — А то не слышно.

Лалли-2 выключил транзистор.

— Слушай, — продолжал Коттон, — мы ведь все заодно. Всё делаем вместе, — он запих­нул бляху под майку. — Пошли назад, а?

Лалли-2 вынул палец изо рта.

— Вот приведи меня назад, приведи. Ты за­снешь, а я снова сбегу. Понял?

— А если я запрещаю?

— Чихал я.

— Ты чуть не попал в беду, Лалли-2, в на­стоящую беду.

— Чихал я.

Коттон подобрал с земли камешек, подбро­сил его, поймал, отшвырнул в сторону. Огля­нулся и махнул рукой остальным. Они подошли и уселись на корточки рядом с ним. Их вспо­тевшие тела остыли — они дрожали и ежились от холода.

— Мы тут с Лалли-2 побеседовали, — сооб­щил Коттон. — Он говорит: если мы его назад отведем, он снова даст деру. Я ему объяснил, что.

— Вовсе я не виноват! — возмутился не­справедливыми обвинениями Лалли-2. — Надо было идти всем вместе! Вы ведь этого тоже хо­тели, когда днем оттуда вернулись. Надо было идти всем вместе — разве не ясно!

Это всем было ясно. Они и не думали ни о чем другом с той минуты, когда вытошнило Гуденау, они думали только об этом, когда залезли в свои набитые пухом и шерстью спальные меш­ки, они никуда не могли спрятаться от этой мыс­ли — и во сне она слетала с их губ вперемешку с путаными негодующими криками. Эта мысль кипела у них в крови. Эта мысль забрасывала их мальчишескую фантазию в космическое про­странство невозможного. И был в этом не только риск, не только геройство, но и долг, и они сами не знали, достанет ли им опыта и мужества, что­бы взять это дело на себя. Сидя на корточках, поеживаясь от холода на лесной прогалине, они взвешивали свои возможности, вспоминали, чего добились за эти два месяца: как сбежали на ве­черний киносеанс, как устроили набег на другие отряды, как совершали восхождение на Большом Каньоне.

— Это он прав, — кивнул Шеккер.

— Вот был бы номер, — задумчиво произнес Тефт, — если бы у нас такое вышло.

— Вот именно что «если», — ответил Лалли-1.

— Мы должны туда попасть! — взорвался Гуденау. — Я готов. Хоть сейчас. Коттон встал.

— Спокойствие. Спешить не будем. Подумай­те сами — как туда добраться? На лошадях? Отсюда миль сто, не меньше.

— Автостопом, — ответил Лалли-2. — Я так и собирался.

— Вшестером? Кто же повезет шестерых. Да еще среди ночи!

— Возьмем грузовик, спокойно предло­жил Тефт.

— Ха! А кто твой грузовик поведет?

— Я и поведу.

— Ты что, умеешь?

— Ага.


— Да ты хоть раз в жизни за рулем сидел?

— Сидел, не беспокойся. Был бы руль — кручу я лихо.

Остальные пятеро были изумлены. Невоз­можно было поверить, что их ровесник два ме­сяца станет скрывать, что умеет водить машину.

— Ну, ладно, — сказал Коттон. — Допу­стим. За сколько можно проехать сотню миль?

— Часа за два. В один конец.

— Итого четыре, — умножил Коттон. — Сейчас примерно полдвенадцатого. Двенадцать, час, два, три. Да еще час накинем на само дело. В четыре тридцать вернемся. К рассвету мы дол­жны лежать по койкам.

Коттон прошелся взад-вперед.

— Ну так что? — спросил Гуденау.

— Мы отступать не умеем,— сказал Шеккер.

— Мы «за», – кивнул Лалли-2.

— Мы профессионалы, – напыжился его брат.

— Болтовня! — бросил им Коттон.

Он наклонился, подобрал с земли камешек и, замахнувшись, запустил им, как бейсбольным мячом, в ближайшее дерево. Захлопав крыльями и испустив пронзительный крик, с ветки вспор­хнула птица. Крик испугал их до полусмерти. Одни упали ничком, другие подскочили от страха, хватая друг друга за руки, но немного погодя пришли в себя, поднялись и стали отряхиваться с бессмысленными улыбочками на физиономиях.

— О чем и речь, — с презрением произнес Коттон. — Птичка пролетела, и вы в штаны на­ложили. Нет, вряд ли нам по плечу такое дело.

— Сейчас или никогда, — сказал Тефт.

— Верно. Но по сравнению с этим все преж­нее выеденного яйца не стоит. Тут можно запро­сто наколоться. Я не шучу.

Коттон был прав. Все молчали. Лалли-2 вы­ключил свой транзистор. Их терзали сомнения. Они готовы были творить чудеса, но Лалли-1 от­лично помнил первую линейку, а Шеккер не за­был провала, которым закончился набег на ла­герь. Коттон никогда не простит себе проигрыша в бейсбол. Так или иначе их временный союз висит на ниточке. Малейшая трудность: или по­иски разумного решения, или просто вспугнутая птица — и все бросаются врассыпную.

Мальчиков в летний лагерь «Бокс-Каньон» набирали из богатых предместий больших го­родов на Восточном побережье и на Среднем Западе, притом — за редкими исключения­ми — только в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет. Плата за два месяца, с конца июня по конец августа, составляла тысячу шестьсот долларов плюс стоимость авиабилетов. «Мальчишку возьмем — ковбоя вернем!» — таков был девиз лагеря. С этой целью за каждым закреплялась собственная лошадь — за ней нужно было ухаживать, на ней можно было ездить. Но на самом деле достигалась эта цель иначе — с помощью Со­ревнования. Сюда приезжали мальчики, незре­лые, избалованные неженки с теликом вместо мозгов и студнем вместо характера, а выходили отсюда мужчины. Соревнование форми­ровало их, ускоряло их рост. Сюда присылали хлюпиков, но идея Соревнования, двухмесячный срок и тысяча шестьсот долларов служили гарантией, что родители получат оп­лаченный ими товар: тридцать шесть гибких, как хлыст, твердых, как кремень, быс­трых, как молния, немногословных, как ин­дейцы, ковбоев.

К концу первой недели все действительно ут­ряслось, и новички распределились по шести от­рядам и шести домикам. Процесс начался с ес­тественного отбора по возрасту и по жестокости, по совпадению интересов и по тому, кто откуда приехал. Остальные довершили предварительные испытания. Уже первые экзамены по верховой езде, по стрельбе из винтовки и из лука, по лег­кой атлетике, плаванию и бейсболу отделили зерна от плевел, верховодов от неудачников. Каждое лето, как того и следовало ожидать, сре­ди мальчишек находился один-другой безнадеж­ный случай, то эгоист, то невропат, но ничего подобного у отряда Коттона еще не бывало. Мальчишки прибивались к Коттону потому, что никто другой их не принимал. Как только их не нарекали — и «чудаками», и «психами», и «убогенькими». Они заняли самую нижнюю ступень иерархии.

К примеру, в первой же своей бейсбольной встрече они, подавая, не сумели открыть счет. Да они бы даже в слона с двух шагов не попали. Когда они вышли в поле, Коттон подал, Шеккер принял. Лалли-1 стоял у первого бейса, Гуденау — у третьего, Тефт держался слева, а Лалли-2 справа. Комичнее их игры в лагере не видывали. Шеккер, вместо того чтобы принимать мяч, увертывался от него да еще орал, что Коттон подает слишком резко и отбил ему все ладо­ни. Соперники провели атаку и шутя обошли Лалли-1 и Гуденау. Тефт не смог определить на­правление полета мяча, убежал за ним в сосняк да так и не вернулся. Лалли-2 бросил биту, сел на землю и сунул палец в рот. При счете 21:0, под улюлюканье трибун, Коттон бросился на бо­лельщиков, ввязался в драку с парнями, кото­рым он едва доставал до груди, за что поплатил­ся окровавленным носом и шатающимся зубом, и матч завершился.

— Я вас заставлять не стану, — сказал Кот­тон. — Проголосуем. Подумайте сами: сегодня вторник, идет последняя неделя — в субботу по домам. А домой надо вернуться победителями. Так что если мы возьмемся за это дело, ничто не должно нас остановить. Пораскиньте сперва мозгами.

Он дал им минуту на размышление, потом откашлялся.

— Давайте голосовать. Беремся за дело, только если проголосуем единогласно. Если кто против — всё по боку. Так. Кто «за», поднимите руки.

Руки подняли все.

— Ну а ты-то как? — пропищал Лалли-2.

— Да-да, — заволновались остальные. — Ты-то сам что?

Коттон приблизился к ним, и в лесной тьме они окружили его, дрожа от холода и неуверен­ности, подошли к нему вплотную, так что в ноз­дри им ударила его гордость, его волнение, его устремленность. Голос Коттона звучал глухо, но с такой страстью, что мурашки забегали у них по коже:

— Я-то? Во мне не сомневайтесь. За мной, парни.

3
Они грызли удила от нетерпения. Будь их во­ля, они бы устроили новый марш-бросок, но Коттон вывел их на грунтовую дорогу и сказал: нечего силы расходовать зря, им силы еще ой как понадобятся, — и задумчиво потрогал паль­цем свой шатающийся зуб.

На подъеме, с которого был виден лагерь, Коттон снова остановил их.

— У нас будет вроде как партизанская ак­ция, — сказал он. — Или разведка боем. Нам надо спланировать операцию, решить, кто, что и когда делает. Во-первых, надо одеться, и одеться тепло, потому что нам предстоит подняться на три тысячи футов, а холодно там, наверху, как на Северном полюсе. Возьмем фонарики, вообще прихватим, что захотим, — мы же на грузовике поедем. Дадим кругаля, чтобы никто нас не за­метил. У вас, парни, имеется пять минут — че­рез пять минут в полной боевой готовности встречаемся в гараже. Вопросы есть? Нет? Тог­да за дело.



Лалли-1 тайком пытался отправить пись­мо домой. Родители бы его все равно не по­лучили: они в очередной раз помирились, сбаг­рили сыновей в лагерь и улетели на фотоохо­ту в Кению. Коттон поймал Лалли-1 за этим занятием и письмо порвал. Стивен Лалли-младший пришел в неистовство. Визжа какрезаный, он встал на койке на четвереньки и принялся биться головой об стенку. Осталь­ные, бросив его одного, отправились на ужин. Когда они вернулись, Лалли-1 перебил всю их живность. Ящериц Гуденау, его жуков, пау­ков и змею, живших в картонных коробках под койкой, Стивен Лалли-младший вытрях­нул оттуда и растоптал. У его брата Билли было два любимца — жаба и малютка кро­лик, у которого заднюю лапку когда-то про­кусил койот. Лалли-1 раздавил жабу и растер ее по полу, а калеку-кролика загнал в угол и, воображая, что на месте кролика его обожа­емый братец, зашиб малютку железякой.

Они шли гуськом через перелесок, огибая столовую и приближаясь к своему домику. Ли­монад храпел во все завертки. Первым из доми­ка выскочил Коттон — укрываясь за стволами сосен и стараясь не попасться на глаза какому-нибудь мальчишке, вставшему среди ночи по нужде, он двинулся мимо домика команчей. От мастерской он скользнул к гаражу, где и принял­ся ждать, нетерпеливо теребя завязки армейско­го подшлемника, купленного им в Кливленде, в магазине военного обмундирования. Постепен­но, один за другим, прячась от лунного света, появились остальные. Одеты они были так, как было принято в лагере: синие куртки с белой эмблемой лагеря на спине, шерстяные фуфайки, джинсы в обтяжку, кожаные ремни с медными бляхами, шерстяные носки и ковбойские сапоги. Отличить одного от другого можно было только по головному убору. На голове у Гуденау была индейская повязка, которую он сам расшил би­сером. В то лето в лагере было модно носить на голове черт знает что. Шеккер, например, задом наперед напялил кепочку, которую его папаше подарил Арнолд Палмер, сыграв с ним в гольф в Палм-Спрингс. Братья Лалли щеголяли в оди­наковых фетровых шляпах, широченные поля которых, потеряв форму от дождя и небрежного обращения, свисали им на уши. Наконец, Тефт казался еще выше в немецкой военной фуражке с длинным козырьком — Африканский корпусРоммеля! — он откопал ее где-то в Гринич-Виллидж.

Увидев Тефта, Шеккер прошипел, как обыч­но, в своей театральной манере:

— Ах ты, фриц несчастный! Ганс проклятый!

Коттон велел Шеккеру заткнуться и тут за­метил, что Лалли-2 прихватил с собой совершен­но бесполезную подушечку, а Гуденау приволок бизонью голову — это уж ни в какие ворота не лезло.

— Зачем она тебе?

Гуденау надулся:

— Ты же сам сказал: берите что хотите. Все равно через три дня у нас ее отберут.

Коттон только плечами пожал. У Тефта он спросил, какой выбрать грузовик — «додж» или один из двух «шевроле»? Тефт в ответ прошеп­тал, что это ему без разницы, были бы ключи.

— Неужели они ключи в машинах остав­ляют?

— А как же. Ключей я из поля зрения не выпускаю. Да и то сказать — кому может пона­добиться грузовик?

Они остановили свой выбор на «додже», за­кинули подушечку, фонарики и бизонью голову в кузов и, когда Тефт залез в кабину, проверил зажигание и перевел рычаг на нейтралку, выка­тили грузовик из гаража. Они условились, что будут катить его через сосняк, а потом — по грунтовой дороге, пока не окажутся на безопас­ном расстоянии от лагеря. Тогда можно и мотор завести — никто не услышит.

С ветерком они прокатили «додж» мимо до­миков начальника и вожатых, потом мимо сто­ловки, лихо вкатили его до половины дороги вверх — но дальше ни в какую. Тефт выпрыг­нул из кабины им на помощь. Согнувшись в три погибели, упираясь руками в бампер, по щико­лотку проваливаясь в песок, они пыхтели и со­пели — но не сдвинулись ни на шаг. Шеккер предложил завести мотор и рвануть, пока никто не очухался. Нечего валять дурака, прорычал Коттон, за ними тогда точно погонятся да еще полицию вызовут. Несколько минут они пыта­лись сдвинуть грузовик с мертвой точки, но, вы­дохшись — больше от безнадежности, чем от физической усталости, отвалились один за дру­гим. Только непреклонный Коттон продолжал удерживать грузовик на месте.

Остальные молча наблюдали, как его воля молчаливо борется с тонной металла. Коттон по­нимал, что они поступили вполне разумно, но следовать их примеру не хотел. Тело его, вы­гнувшись дугой, вибрировало между непобеди­мым грузовиком и недвижной земной твердью. Подшлемник свалился на землю. В такие мину­ты Коттон внушал страх. На него нашло. Он впал в неистовство. Где-то внутри у него закли­нило, и гнев свой он обратил на богов, слишком равнодушных, чтобы потерпеть поражение. Его нежелание мириться с бесспорными фактами — днем и ночью, слабостью и силой, жизнью и смертью и земным притяжением — граничило с психозом. Он был рыжий, этот Коттон.



На вторую неделю Соревнования в лагере продолжались — теперь всем начислялись оч­ки. На доске объявлений в столовой ежеднев­но вывешивались результаты шести отрядов по верховой езде, стрельбе из винтовки и лу­ка, легкой атлетике, плаванию и спортив­ным играм. Итог был подведен в субботу по­сле ужина. Вечером в сосняке у тира состо­ялась первая линейка. Вокруг костра, сложен­ного из сушняка и источавшего едкий дым, собрались мальчики и вожатые, и начальник лагеря рассказал, как теперь будут назы­ваться отряды и кому какие вручат призы. Подсчет очков будет вестись оставшиеся полтора месяца. На субботней линейке отря­ды, которые впредь будут именоваться пле­менами, получают призы и переименовыва­ются по итогам истекшей недели. Племя, набравшее максимум очков, носит имя апачей. Апачам положены некоторые льготы и поблажки — например, поездка в кино на ве­черний сеанс или дыня на сладкое. После апачей, в порядке убывания, идут сиу, команчи, шайены и навахо. О названии последнего, ше­стого племени он, начальник, сообщит чуть позже.

Следует подчеркнуть, добавил начальник лагеря, что места в Соревновании, а значит, и названия племен, и призы определяются по итогам каждой недели. Коли есть желание и упорство, любое племя может занять более высокое место. И наоборот: раззявы могут опуститься вниз на одну-две ступеньки. Та­ким образом, в систему заложен мощный стимул, столь характерный для американ­ского образа жизни. Вам охота стать апачами? Милости просим. Охота избежать позо­ра и не торчать в самом низу тотемного столба? Пожалуйста. А теперь, сказал на­чальник, попросим представителя победивше­го отряда, отныне — племени апачей, выйти на середину и получить приз.

В свете костра появился один из мальчиков постарше. Начальник лагеря вынес из-за дерева большую бизонью голову, покрытую густой шер­стью, настоящую голову с рогами, с красными стеклянными глазами, словно налитыми кровью, с раздутыми ноздрями, и вручил ее апачам.

Сиу получили голову пумы, команчи — го­лову черного медведя.

Шайенам и навахо достались головы рыси и винторогой антилопы.

Затем начальник вызвал представителя последнего отряда. На середину вышел Коттон, которому и был вручен белый ночной горшок. Согласно обычаям лагеря, сообщил начальник, отряду, занявшему последнее мес­то, название индейского племени не присваи­вается. Более того, чтобы способствовать продвижению этого отряда вверх, он по тра­диции именуется отрядом писунов.

Мышцы Котгона расслабились. Он поднял го­лову. Как только Коттон оставил в покое бампер и натянул подшлемник, Тефт влез в кабину и потянул на себя ручной тормоз.

— Коттон!

— Ау?


— Почему бы нам не добраться до города верхом, а? — нарочито небрежно предложил Тефт.

— А в городе?

— Машину я добуду.

— Как?


— Угоню.

— Украдешь?

— Одолжу на время. Съездим на несколько часов, потом поставим на место, а в кабине денежки положим. За бензин и эксплуатацию.

У всех шестерых не было недостатка в карманных деньгах.

— По тебе тюрьма плачет.

Но новая идея внесла свежую струю и сняла напряжение. Коттона окружили и принялись ду­рачиться, предлагая шепотом:

— Сопрем не одну, а две и гонки устроим!

— Ты сам говорил — ничто нас не остановит!

— Ну ты и жулик, Тефт!

— Садись сам за руль, вместо Тефта, хе

скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также:
Глендон Свортаут
1356.43kb.