grandov.ru   страница 1страница 2страница 3страница 4
скачать файл

Моё поколение (С. Гудзенко)

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого не жалели.

Мы пред нашим комбатом, как перед господом богом чисты.

На живых порыжели от крови и глины шинели,

На могилах у мёртвых расцвели голубые цветы.

Расцвели и опали…

Проходит четвёртая осень.

Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.

Мы не знали любви, не изведали счастья ремёсел,

Нам досталась на долю нелегкая участь солдат.

У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя –

Только сила и зависть. А когда возвратимся с войны,

Всё долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,

Что отцами-солдатами будут гордиться сыны.

Ну, а кто не вернётся? Кому долюбить не придётся?

Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражён?

Зарыдает ровесница, мать на пороге забъётся, -

У погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жён.

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают

Эту взятую с боем суровую правду солдат.

И твои костыли, и смертельная рана сквозная

И могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, -

Это с ней мы ругались и пели,

Поднимались в атаку, и рвали над Бугом мосты.

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого не жалели,

Мы пред нашей Россией и в трудные годы чисты.

После войны Гудзенко писал стихи, женился, родилась дочь Катюша.

Дочка у меня такая милая,

Милая, как дети всей земли –

Землю полюбил я с новой силою,

Новые мечты ко мне пришли.

Казалось бы – жизнь налаживается. Но нет здоровья. Оправдываются его пророческие строки.

Мы не от старости умрём –

От старых ран умрём.

Его настигает тяжёлая болезнь – отзвук военных ранений. Ему сделали несколько операций. Он с тоской вспоминает свой родной Киев, город детства и юности, город первой любви.

Был Киев первою любовью,

Не забываемой вовек.

Он знает, что дни его сочтены. Последние его стихи:

Ждёт меня любимая работа,

Верные товарищи, семья,

До чего мне жить теперь охота,

Будто вновь с войны вернулся я.

Он так и не увидел свою дочку Катюшу взрослой (рис. ?). Он умер 15 февраля 1953 г., не дожив несколько дней до 31 года.

В этом же доме жил школьный друг Семёна Гудзенко, у которого тот всегда останавливался, приезжая из Москвы – Аркадий Голинский – журналист, спортивный комментатор. Он сохранил многие неопубликованные стихи Гудзенко, которые публикуются только сейчас.

А в 1919 г. в доме №3а была коммуна, которую организовал и возглавлял интересный поэт и прозаик того времени – Васыль Элланский (1894-1925) (рис.2). До нас дошёл только один сборник его стихов, которые сейчас читать трудно, так как его стихи носят газетно-декларактивный характер, что-то типа украинского Демьяна Бедного. Он относится к зачинателям советской украинской литературы. Его поэзия возникла в огне Гражданской войны, она полна боевыми мотивами и уверенности в конечной победе трудового народа.

Ни слова, друзья, про покой, про усталость!

Пусть марши гремят. Пусть бодрят они!

Хоть тёмная новь по земле разметалась –

Уж где-то рассветные бродят огни.

Василий Михайлович Элланский родился на Черниговщине в 1894 г. ему было 4 года, когда умер отец. Осталось 4 детей. Учился в приходской школе, бурсе и черниговской семинарии. Ещё учась в бурсе, он принимает участие в революционных кружках. Поступив в Киевский коммерческий институт, он сразу включается в политическую работу. С 1911 г. он уже под надзором полиции, его не раз арестовывают, он активно работает, как революционер - у подпольщиков. Его подпольная кличка – Эллан.

Очень рано, в 1912 г. (18 лет) он начинает писать стихи, которые близки поэзии Маяковского (рис. 3).

Если крик мой бежит под звон ассонанса,

Если тяжки шаги моих стихов –

Знайте: не высь Парнаса

Разнежит меня теплицей снов.

Я меж вас молодых и потасканных,

В душном кругу изломанных фраз –

Самый молодой и самый прекрасный,

И самый бесстрашный из всех из вас.

Его стихи тесно связаны с событиями, происходящими в Украине.

Ни про сиротку, глядящего с мукою,

Ни про бездомного, голодного пса,

Ни о любви, омрачённой разлукою,

Не буду! Не в силах писать!

Где-то там, на нивах Волыни, в Галиции

Кровавый дымится след,

А мы – по привычке – с бесстрастными лицами

Пробегаем страницы газет.

Вдумайтесь: юных убить без счёта,

А сколько томится в плену!

Чтоб карманы набил себе кто-то,

Чтоб не бесславно закончить войну.

Вам не кажется, что хотя эти стихи написаны о Первой мировой войне, они актуальны и сейчас, когда никак не закончится война в Чечне.

До 1915 г. он учился в Киевском коммерческом институте, а потом вернулся в Чернигов, где живут его друзья – большевики – Подвойский, Примаков, Ю.Коцюбинский (сын). В 1917 г. он приезжает в Киев; во время правления гетмана Скоропадского его арестовали, и он 5 месяцев проводит а Лукьяновской тюрьме. Здесь он познакомился со своей будущей женой – Лидией Евгеньевной Вовчик, которая пришла к нему в тюрьму как "невеста" по поручению ЦК большевиков (рис. 4). Когда город захватили петлюровцы и белогвардейцы, Эллан уходит в подполье, не живет и не ночует в одном месте.

При деникинцах он жил в сторожке при Байковом кладбище. Его так загримировали под 50-летнего украинца с бородкой и отвислыми усами, в старомодном костюме и бриле, что даже Лида не узнала его на улице.

А вот в 1919 г. при советской власти он жил в коммуне на Тарасовской 3а (рис.5). Он – душа коммуны, организатор быта, завхоз и источник веселых шуток, смеха. Его называли "лоцманом коммуны", "Микробом радости". Очень молодой, подвижный, синеглазый с золотистыми волосами над высоким лбом, он рано вставал и шёл в Ботанический сад. Возвращался с букетами весенних цветов, которые расставлял в комнатах коммуны, говоря: "Дети, цветы и музыка – вот самое лучшее на свете".

Хтось вночі заломить у смертній тузі руки,

Наче хвиля, защемить печаль

Жалібні Шопена звуки

Розіллє, ридаючи роять.

Он редактирует газету "Боротьба", в которой он сам пишет статьи, фельетоны, стихи; он редактор, переводчик, корректор. Стихи он подписывает Васыль Блакытный, фельетоны – Маркиз Попелястый. В своих стихах он призывает к борьбе:

За життя розплата тільки кров’ю,

Тільки смертю переможеш смерть.

Он был членом ЦК украинских эсеров-боротьбистов, а с 1920 г. – член ЦК КП(б)Н и член реввоенсовета 12 армии, воевавшей с белополяками. Когда в июне 1920 г. 12 армия освободила Киев, он пишет:

Нужны нам нервы из каната

И чувства – железобетон.

Сквозь бури нужен лёт крылатый,

Гремите ж трубы чувства в тон.

Он очень много работает. Пишет в письме: "Любі мої! Зараз затягнений роботою так, що не маю часу навіть подумати про себе. Спимо по 3 години. Але немає незадоволення. Немає нудьги. Тільки рух, робота, боротьба. Я уперто вірю в свої сили і в сили революції: ніякі мерзоти сучасного цієї віри не зломлять. Здоров’я моє середнє, та років на два вистачить, а це ж тепер ціле століття".

Напряжённая, чрезвычайно нервная работа свалила его за 5 лет – он умер от тяжёлой болезни сердца 4.12.1925 г. (в 31 год).

В сталинское время все боротьбисты были уничтожены. А Эллана-Блакитного покарали посмертной карой – забвением, суровым запретом его произведений и даже имени. Только в независимой Украине вышел 2-томник этого замечательного поэта и прозаика, видного политического деятеля, большая часть короткой жизни которого прошла в нашем городе.

№2. 70 лет угловая усадьба принадлежала семье Новицких (с 1834 г.). Здесь ещё в послевоенные годы на углу Тарасовской и Толстого стоял особняк в стиле ампир, известный среди киевлян как дом проф. Новицкого. Немного найдётся в Киеве особняков, где жизнь из обитателей на протяжении многих десятилетий так тесно была связана с развитием украинской науки, культуры и развитием украинского движения вообще.

Как отметил Эрнст, Орест Маркович Новицкий один из первых среди профессоров Университета закончил строить собственный особняк. Проф. дружил с архитектором Александром Беретти и, возможно, именно ему принадлежит авторство проекта дома. Это был классический образец усадебно-особняковой застройки, где кроме особняка стоял флигель и хозяйственные сооружения, Фасадный дом представлял собой одноэтажный дом, крытый железом, с деревянными и лепными украшениями. Фасад дома украшали 4 ионические колоны (рис. ?). Орест Маркович Новицкий (1806-1884) (рис. ?) происходил из старинного дворянского рода на Волыни. Он успешно закончил Острожскую семинарию и был направлен в Киевскую духовную академию (КДА), которую закончил в 25 лет магистром богословия. С 1834 г. преподавал философию в КУ и КДА. Кудрявцев писал про него: "Не скажу, что Новицкий был природным философом. В юности он мечтал о медицинской карьере. Обладая ясным умом, солидными научными ресурсами, даром слова и умея работать регулярно и методично, он руководил философской кафедрой не только с честью, но и блестяще". Он издал учебники по психологии и логике, его неоднократно избирали деканом философского факультета.

В 1850 г. царское правительство, напуганное популяризацией революционных идей в Западной Европе, закрывает философскую кафедру, и 44-летний Орест Новицкий в расцвете творческих сил оставляет КУ. Но не прекращает своей деятельности: в 1861 г. выходит его 4-томный труд по истории давней философии.

В доме Новицких часто бывали преподаватели КУ Антонович, Драгоманов, Кистяковский. Собирались тут и члены Старой Громады, казначеем которой был сын профессора Измаил Орестович (инженер, фабричный инспектор). Активно работал в Громаде и муж дочери Зинаиды – Вильгельм Людвигович Беренштам (1838-1904). Он работал в газете "Киевский телеграф", которая некоторое время была рупором украинского движения. И с 1869 г. члены Громады регулярно собирались по субботам в доме на Тарасовской 2. Тут были и Антонович, и Т.Рыльский, и Житецкий, и Чубинский.

В 1884 г. умерли супруги Новицкие – в апреле Матрена Степановна, в июне – Орест Маркович. Владельцем усадьбы становится сын Измаил Орестович. Ещё будучи студентом, он женился на Ольге Ивановне Полетика, выпускнице Института благородных девиц. Она происходила из украинского старшинского рода Полетик. Её предки посвятили жизнь сбору документов по истории Украины 16-18 вв. Любовь к Украине передавалась из поколения в поколение в семьях Полетик и Новицких. В этом духе воспитывали они 3-х своих детей. Измаил Новицкий служил инспектором Киевского фабричного округа. Но это была только первая сторона его жизни. А другая тайная – участие в Старой Громаде, большинство членов которой, в том числе и Новицкий были под надзором полиции. И, несмотря на это, в доме №2 продолжали встречаться Антонович, Житецкий, Косач, Лысенко, Старицкий, Стешенко и др.

Измаил Орестович умер в 1918 г., а его сын Виктор Измаилович был историком-правоведом. В 1920-1932 гг. он работал в Киевском архиве древних актов. В 1933 г. арестован, а в 1938 г. расстрелян. Так закончилась история владельцев усадьбы по Тарасовской 2.

Но вернёмся в середину 19 века. Как и вся тогдашняя профессура, Орест Новицкий некоторые комнаты в своём доме сдавал студентам и преподавателям КУ. В 1847-1848 гг. тут жил и рисовал на стенах карикатуры на тогдашних чиновников студент-математик, а впоследствии один самых своеобразных художников второй половины 19 века – Николай Николаевич Ге (1831-1894) (рис.7).

Он родился в Воронеже, необычная для русского фамилия была унаследована им от прадеда французского эмигранта. Свирепствовавшая в год рождения художника холера унесла жизнь его матери спустя 3 месяца после его рождения. Детство прошло в Украине, в поместье отца-помещика, отставного офицера, который постоянно находился в разъездах. Мальчик рос целиком на попечении ласковой, чрезвычайно богомольной бабушки и молодой крепостной няни, которую Ге назвал впоследствии своей "учительницей правды, учительницей жизни". Он рос в обстановке тяжёлого крепостнического быта и на всю жизнь сохранил воспоминания о зверствах управляющего, о насмерть забитом солдате, о горе и неволе народа.

С хутора Плиски его привезли в Киев, где он поступил в Первую киевскую гимназию (она тогда находилась в Кловском дворце). В своих воспоминания "Киевская 1 гимназия в 40-х гг." Ге тепло вспоминает своих учителей, из которых самым любимым был преподававший историю Костомаров. А другой учитель определил его судьбу. Ге пишет: "Среди преподавателей был маленький человек и ростом и своей скромностью, сознанием своего ничтожества. Для меня же этот человек был самая близкая душа. Это был учитель рисования Федор Алексеевич Беляев. Он был человек без роду, без племени, но Бог дал ему дарование – он попал в Академию Художеств, прекрасно рисовал. Но с ним случилось горе – у него умерла невеста. Он заболел, чуть не умер, а выздоровевшим увидел себя вне Академии, беспомощным, без средств. Случайно попался на глаза попечителю Киевского округа Фон-Брадке и тот назначил его учителем рисования в Киевскую гимназию – вот тут он и погибал. Всякий знает, что такое уроки рисования в гимназии.

Это время гульбы – шум, гам и крик. И вот среди этого варварства он встретил мальчика, который во всё свободное время только и делает, что рисует. Федор Алексеевич, разумеется, любит этого мальчика и поэтому ещё больше боится, чтобы не попал на его карьеру, а потому кроется от него. Но я неудержимо стремлюсь к нему. Я приходил в его маленькую комнату на Екатерининской улице. Мы мало разговаривали, но я много рисовал, показывал ему свои рисунки. Когда я получил вторую золотую медаль в Академии художеств, я заехал к нему. Он мне сказал грустным голосом: "Я знал, что ты будешь художником; я тебе не говорил этого, я боялся тебя соблазнить – это большое горе и несчастье"".

Вот этого скромного человека Ге считал своим первым учителем. В годы учёбы в гимназии Ге страстно увлекается музыкой, литературой и, особенно, историей. Он подружился с будущим скульптором Парменом Забеллой, который предсказывает ему будущность художника. Но Ге не верит в свои силы, и по настоянию отца в 1847 г. поступает на математический факультет КУ. Вот тогда-то и поселяется поближе к У-ту в доме Ореста Новицкого.

В своей автобиографии О.Новицкий пишет: "Вместе с Ге жил и его репетитор католик Остап Избицкий. К тому времени Избицкий уже закончил КУ и жил в Киеве. Позже он сдал экзамен на магистра, принял православие, поступил в Московскую духовную академию, принял монашеский постриг и стал архимандритом в Иркутске. Так вот этот Избицкий, окончив университет пошёл к помощнику куратора школьного округа с просьбой дать ему какую-нибудь должность в гимназии. Когда его не было, Ге в своей комнате на стене, покрашенной масляной краской, углём нарисовал с одной стороны Избицкого, смиренно держащего прошение, а на другой стороне куратора в гордой начальственной позе. В этом наскоро сделанном наброске, который долго сохранялся на стене, юный талант чрезвычайно метко показал не только внешние черты, но и характер души персонажей. Можно сказать, что Ге на этот раз показал себя фотографом не только души, но и тела".

В 1848 г. по настоянию друга Пармена Забелло Ге переводится на математический факультет Петербургского У-та. В Петербург он ехал с мечтой близко познакомиться с произведениями лучших художников, воочию увидеть творения Брюллова. Два года он совмещает занятия в У-те с посещениями Эрмитажа и долгими часами рисования. И искусство, по его словам, перетянуло его. В 1850 г. Ге поступает в Академию художеств (АХ).

Широко образованный и остроумный человек, внимательный товарищ и вдохновенный мечтатель, он быстро становится душой и центром художественной молодёжи. В 1857 г. Ге блестяще заканчивает АХ с золотой медалью, дающей право на заграничную командировку. Эта поездка нужна была художнику не только для завершения образования. В России, по его словам "не хватало уже воздуха, свободы для творчества в это невыносимо глухое и тёмное время". Он уезжает не один – а с женой Анной Петровной Забелло, сестрой его друга, о которой он много слышал от него и познакомился по переписке (рис. 8). Посетив Мюнхен и Париж, они надолго остаются в Италии. Первые картины Ге – подражания работам обожаемого Брюллова (рис. 9.). Но Ге мечтает "найти свою мысль в вечном, истинном". Изучение произведений Иванова и мастеров итальянского Возрождения помогло Ге определить свой путь в искусстве, найти большую тему, которая стала главной для всего его последующего творчества – это тема страдающего человека, драматического столкновения мировоззрений, тема самопожертвования и духовной красоты, которым противостоят эгоизм и грубая сила. Этой теме посвящена картина, принёсшая художнику настоящую славу и известная как "Тайная вечеря" (рис. 10). Вместо обычной трактовки евангельского сюжета Ге раскрывает человеческую драму: трагизм столкновения мировоззрений – героя, обрекающего себя на жертву ради общего блага, и его ученика, навсегда отказывающегося от заветов учителя. Интересно, что голову Петра Ге рисовал с себя, апостола Ивана со своей жены (рис. 11), а Христа – с Герцена. В течение целого десятилетия Герцен был идеалом Ге. В 1867 г. Ге пишет портрет Герцена, который является лучшим изображением Герцена. Художник передал в нём огромную духовную мощь и мягкость, сердечность натуры Герцена, присущее ему благородство (рис. 12). Интересно, что для того чтобы провезти этот портрет в Россию в 1869 г., Ге заклеил его картоном, на котором нарисовал пророка Моисея.

За картину "Тайная вечеря" Ге получил звание профессора, картину купил император.

В Петербурге Ге сближается с передовыми кругами русской интеллигенции, резко выступает против официального академического искусства. Он один из основателей "Товарищества передвижных художественных выставок". На 1 выставке в 1871 г. внимание всех было привлечено к картине Ге "Пётр 1 допрашивает царевича Алексея" (рис. 13). Здесь историческая тема трактуется как трагедия, построенная на конфликте личных и государственных интересов. Эта лучшая историческая картина досуриковского периода получила всеобщее признание и была приобретена Третьяковым. Ге пробует свои силы в разных жанрах – портретном, историческом, религиозном, но, ни один из них не удовлетворяет его. Его новые картины, даже такая как "Пушкин в Михайловском" (рис. 13а), остаются незамеченными.

Творческая неудовлетворённость и материальные невзгоды заставляют художника покинуть столицу. С 1876 г. Ге поселяется на хуторе Плиски в Черниговской губернии. Он совсем оставляет живопись и пытается "опроститься", живя крестьянским трудом. Он ищет правду в нравственном очищении, самоусовершенствовании. В 1882 г. Ге знакомится с Толстым, начинается их глубокая, длительная дружба. Ге отдался Толстовскому учению со всей страстностью души. Он стал класть крестьянам печи за ковригу хлеба, а иногда просто задаром. Почти забросил своё немудрённое хозяйство и с посохом и котомкой ходил по дорогам Украины. Неузнанным он появлялся в Одессе, Киеве, Чернигове, проповедуя идеи нравственности и устраивая импровизированные лекции по искусству для молодёжи. Одни видели в красивом старике с добрыми глазами апостола, другие называли юродивым. Он часто бывал в Ясной Поляне, и Толстой говорил: "Если вы хотите что-то у меня спросить, а меня нет – спросите Ге, он ответит то же, что я". Но, интересно, при всей их близости Толстого называли "стариком", а Ге – "дедушкой".

В 1884 г. Ге закончил давно задуманный портрет Льва Толстого (рис. 14), который открыл полосу крупных удач Ге – портретиста. Но Ге не ищет больше ни официального признания, ни громкого успеха. Он мечтает теперь силами искусства побеждать зло, пробуждая раскаяние, жалость.

В 1893 г. Ге пишет свой автопортрет, который считает мощным средством самовыражения (р.15). В его глазах горит огонь фанатической приверженности идее. В этом автопортрете, который считается лучшим из автопортретов русских художников, отразились черты целого поколения мастеров кисти, поколения бессребреников, подвижников.

В последние годы жизни Ге создал цикл картин о страдании Христа, изображая их как чисто человеческие. Они полны страстного протеста против зла, унижения человека, протест против всякого лицемерия, ханжества. Он всегда помнил слова Толстого: "Мы переживаем не период проповеди Христа, а период распинания". И тема "Распятие" стала для Ге всеобъемлющим символом, который мог вместить самое темное и страшное в жизни. Всё сошлось там, словно в фокусе: политический террор, уносящий тысячи жизней, всероссийский голод начала 1890-тых, полное неприятие искусства художника критикой, смерть жены, с которой Ге прожил 35 лет, одиночество. Ге писал: "Я знаю, что время ужасное мы переживаем, знаю, что это начало бедствия, и мысль, и фантазия слабы, чтобы хоть сколько-нибудь угадать, до чего бедствия дойдут. Сердце болит. Тоска мучит и давит." И он решает сделать современников очевидцами ужасной казни Христа, пристыдить, заставить ужаснуться – и тем самым пробудить совесть. "Я сотрясу все их мозги страданиями Христа. Я заставлю их рыдать, а не умиляться. Возвратясь с выставки, они надолго забудут о своих глупых интересах."

Ге перестал ощущать границу дня и ночи. Он рисовал запоем, находясь в какой-то непрекращающейся лихорадке. Рядом были ученики, приглашённые им из Киевской рисовальной школы. Они самоотверженно помогали, позируя часами, вися на верёвках в позе распятых. А художник истязал себя творчеством, доходя до галлюцинаций. В марте 1894 г. Ге привёз законченное "Распятие" в Санкт-Петербург (рис. 17, эскиз). Почти во всю ширину холста – 2 огромные монументальные фигуры: только что умерший Христос и раскаявшийся разбойник. Торжество зла и рядом бурное, с отчаянным криком пробуждение человеческого начала. В этом раскаявшемся разбойнике – обращённый ко всем призыв пройти через горнило духовного страдания и очищения. Состояние современника, волею судьбы оказавшегося на моральной Голгофе – вот глубинный смысл картины. Увидев картину, Александр III поморщился и потребовал, чтобы "эту бойню" убрали.

Умер Ге в 1894 г. От этого великолепного мастера остались 18 картин, 90 портретов, более 100 эскизов. Подробнее о его жизни и творчестве вы можете узнать на лекции Н.Д.Ивановой в нашем клубе.

С 1893 по 1912 гг. во флигеле дома №2 жил Алексей Никитич Гиляров (1856-1938) (Рис. 18). Сын писателя-славяновила он с 1891 г. преподавал философию и психологию в КУ, и на высших женских курсах, был профессором Коммерческого института. Парадоксальность взглядов (он считал, что всю мировую философию лишь переделкой взглядов Платона), преподавательское мастерство, бытовой демократизм делали его кумиром киевских студентов. Паустовский в "Повести о жизни" описывает его: "На дверях проф. Гилярова была прибита медная табличка и надписью "Здесь живёт никто". Гиляров читал студентам лекции по истории философии. Седой, небритый, в мешковатом люстриновом пиджаке, обсыпанный табачным пеплом, он торопливо поднимался на кафедру, сжимал края её жилистыми руками и начинал говорить – глухо, неразборчиво, будто нехотя. Как только Гиляров начинал говорить, мы, студенты, уже ничего не замечали вокруг. Мы следили за неясным бормотанием профессора, завороженные чудом человеческой мысли. Гиляров раскрывал её перед нами неторопливо, почти серясь. Великие эпохи перекликались одна с другой. Нас не останавливало ощущение, что поток человеческой мысли нельзя разъять на части, что почти невозможно проследить, где кончается философия и начинается поэзия, а где поэзия переходит в обыкновенную жизнь. Иногда Гиляров вынимал из оттопыренного кармана томик стихов с оттиснутым на переплёте филином – символом мудрости и отрывисто прочитывал несколько строк, скрепляя ими свои речи философа.

Если бы нынче свой путь

Совершить наше солнце забыло,

Завтра целый бы мир озарила

Мысль безумца какого-нибудь

Изредка щетина на щёках Гилярова топорщилась и прищуренные глаза смеялись. Так было, когда Гиляров произнёс перед нами речь о познании самого себя. После этой речи у меня появилась вера в безграничную силу человеческого познания. Гиляров просто кричал на нас. Он приказывал нам не зарывать наши возможности в землю. Надо чертовски трудиться над собой, извлекать всё, что в тебе заложено. Так опытный дирижёр открывает в оркестре все звуки и заставляет самого упрямого оркестранта довести до полного выражения любой инструмент. "Человек – говорил Гиляров – должен осмыслить, обогатить и украсить жизнь". В этом старом профессоре, похожем на Эмиля Золя, было много презрения к благополучному обывателю и либеральной интеллигенции того времени. Это вязалось с медной дощечкой на его дверях о ничтожестве человека. Мы понимали, конечно, что дощечку эту Гиляров повесил назло своим благополучным соседям."

С 1922 г. Гиляров возглавлял отдел в Академии Наук Украины. Но ему, с его интеллигентной закваской, было здесь неуютно. Он считал, что философия должна быть вне политики, а с него требовали проповедь марксизма. Ведь в те годы философия начиналась и заканчивалась 4-й главой "Краткого курса". Гиляров так и не стал марксистом. Его не посадили, но наказали "карой забвения" - не печатали, не выпускали за рубеж. Он умер в 1938 г., но ни его книги, ни учебники не упоминались.

Трагически сложилась судьба его сына Сергея, родившегося в 1887 г., но о нём мы поговорим у Тарасовской 10, где он жил после 1912 г. Дом разобрали в 1950 тые и построили многоэтажный жилой дом.

Ул. Тарасовская, ч. 3

№4 Здание построил в 1895 г. арх. Кривошеев под Лыбедской полицейский участок с пожарным отделением.

Для Киева пожары всегда были страшным бедствием. Во времена Киевской Руси пожары уничтожали дотла деревянный Киев. Это повторялось в 16, 17 и даже 19 веке. После страшного пожара 1811 г. в Киеве осталось всего 19 домов. Раскалённые кирпичи долетали до КПЛ, а запах гари чувствовался и под Богуславом. Несчастные погорельцы ютились в шалашах. Настоящей революцией становится период, когда начинается продуманная борьба с пожарами.

Первая пожарная команда в Киеве была создана в 1841 г. В её составе 25 человек во главе с бранд-майором. До 1877 г. пожарные команды формировались из нижних чинов, не годных к строевой службе, часть из инвалидов, закоренелых нарушителей дисциплины. Городские власти возложили на них множество обязанностей: пожарники по совместительству несли часовую службу, возили на лошадях песок и воду в доме губернатора и генерал-губернатора, смотрели за лошадьми, ремонтировали телеги, пожарные трубы. Они зажигали и гасили городские фонари, отлавливали бродячих собак, убирали снег на улицах, следили за порядком в церквях во время богослужения. Получали они мизерную плату, одежду и еду покупали за свои деньги. Нелегкой была эта служба. В пожарной команде была жестокая дисциплина. Даже за незначительную провинность, халатное исполнение служебных обязанностей их наказывали розгами – до 400 ударов. Пожарные служили в казармах, выходных дней и отпусков у них не было. Служба была круглосуточной.

8 января 1841 г. был утверждён штат Старокиевской пожарной части. К 1870 г. в городе было уже 5 пожарных отделений – Старокиевское, Печерское, Дворцовое, Подольское и Лыбедское. Каждое отделение имело коней разной масти. Так кони Дворцовой части были гнедыми, Лыбедской – вороными, Подольской – серыми. Каждое отделение охраняло от огня определённую часть города. Для наблюдения построили каланчи. Ещё несколько веков назад, когда на Контрактовой площади стояло здание Магистрата, к нашему времени сохранилась каланча.

Первым в Киеве был построен Старокиевский пожарный участок, от которого до настоящего времени сохранилась пожарная каланча. Со временем в Киеве было построено 9 пожарных частей – 8 по числу пожарных участков (в 1850-1853 гг.), а 9 - по личному указанию императрицы Марии Федоровны, которая очень боялась пожаров, была построена на Печерске вблизи Мариинского дворца. И когда на её каланче поднимали чёрный шар – со всего города мчались брандмейтеры. Это была учебная тревога. Мария Федоровна выходила из дворца, улыбалась, благодарила за верную службу. Но часто случались и не учебные тревоги. Пожарные должны были быть ежеминутно готовыми к подвигу. Их считали героями, а их служба приравнивалась к военной – у них была своя форма, бравый вид, романтический флер. Каждый выезд пожарной тройки был целым событием, парадом. Шлемы начищены до блеска, позванивали шпоры. Тройка лошадей везёт бочку на колёсах. Один пожарный сидит на облучке, второй – на скамейке сзади, а остальные бегут рядом.

При пожарной части на Тарасовской была и пожарная каланча, построенная по типовому проекту Иконникова. Она была такой же, как и Старокиевская. Если сторожевой пожарный замечал дым, над каланчой поднимали разноцветные шары. По цвету и количеству шаров пожарные других частей определяли место и интенсивность пожара и спешили на помощь. В ночное время вместо шаров зажигали разноцветные фонари. С появлением телефона необходимость в таких каланчах отпала. Как пишет Кипнис: "В самом начале Тарасовской до сих пор располагается пожарная часть (когда-то с каланчой), где находится милицейский участок". И до сих пор в 1 этаже дома №4 располагается 4-тая пожарная часть г.Киева.

№6. Дом был построен в конце 19 века в стиле киевский ренессанс. Фасад украшают пилястры коринфского ордера на уровне 3-4 этажа, лепные вставки.

До 1923 г. дом принадлежал проф. акушёрства и гинекологии Альфреду Альфредовичу Муратову – организатору "школы повивальных бабок", проф. медицинского отделения ВЖК. Он был одним из организаторов Медицинского женского института, преподавал в нём. В 1910 г. в доме Муратова располагалась канцелярия этого института.

А в 1903 г. в этом доме находилось правление Киевского округа путей сообщения, председателем которого был инженер-гидротехник Николай Семёнович Лелявский (1853-1905). С 1910 по 1915 г в доме располагалась редакция ежемесячного иллюстрированного журнала "Вегетарианское обозрение". Это был единственный печатный орган вегетарианцев в России, который выходил гигантским по тем временам тиражом – 5 тыс. экземпляров. Тут же находился книжный магазин "Самопомощь".

С 1903 г. дом принадлежал вдове ген-лейтенанта Елизавете Альфредовне фон Брадтке.

Сейчас – Центр спортивной медицины.

№6а. Дом является памятником архитектуры. Он построен в 1910-тые годы, арх. Таров (он строил с Зекцером дом Мороза). Это поздний модерн на грани с конструктивизмом. Дом Е-образной формы, симметричный, первые два этажа оформлены под руст. Парадный вход помещён в глубокую арочную нишу. Карниз волнообразный, полукруглый фронтон. На стенах орнаментальный лепной декор – гирлянды, венки, раковины, картуши. Типичный дом доходный дом начала 20 века. Дом 7-этажный, для того времени был небоскрёбом. В доме охотно селились медики. С 1926 г. в доме жил Исаак Михайлович Трахтенберг. Он родился в 1873 г. на Житомирщине, закончил Киевский медицинский институт и много лет разрабатывал проблемы токсикологии, медицины труда, экологии. Он автор более 400 научных работ. Он был самым близким другом директора Института геронтологии Владимира Вениаминовича Фролькиса. О нём и о многих других медиках Киева он очень тепло рассказывает в книге "Запоздалые заметки". Вспоминает он и годы детства, проведенные в этом доме. "Идя в школу, я часто встречал стройного и подтянутого человека, всегда в определённое время вышагивающего мне навстречу на, казалось бы, не сгибающихся ногах с чуть разведенными в стороны носками. Это был солист балета Киевского оперного театра Николай Дельсон. В конце 1930-тых гг. он вместе с Таировым поставил в Киевском оперном театре балет "Конёк-горбунок". Он родился в Киеве в 1907 г., был известным артистом, балетмейстером и педагогом-хореографом". Очевидно, Дельсон тоже жил на Тарасовской ул., но точного адреса его я не знаю.

№5. В середине 19 века усадьба принадлежала Фадееву, на ней стоял 1 этажный дом в 7 окон. В 1841 г. после открытия медицинского факультета Киевского университета и до 1847 г. здесь размещался анатомический театр. С 1870 г. усадьба принадлежала заслуженному профессору по кафедре акушерства и ректору Киевского университета Альфреду Павловичу Матвееву. Он был знатоком ландшафтной архитектуры, большим любителем рыбной ловли. Его именем назван Матвеевский залив. Там была его дача.

После смерти Матвеева в 1882 г. усадьбу с деревянным домом приобрёл председатель Общества Киевских врачей, проф. Карл Генрихович Тритшель (1842-1914). Члены Общества киевских врачей должны были заниматься благотворительностью, участвовать в акциях по борьбе с болезнями. Пожертвованные ими деньги шли на лекарства для неимущих больных и бесплатные койки в больницах.

Тритшель в 1894 г. организовал и возглавил общество по борьбе с туберкулёзом. Он строит на участке 6-этажный дом и 2-этажный флигель во дворе, в котором принимал больных чахоткой.

С 1904 г. Тритшель заведовал больницей на Б.Васильковской, с 1907 г. – военным госпиталем на Печерске. После его смерти в 1914 г. дом унаследовала жена Анна Сигизмундовна – владелица более 100 десятин земли в Киевской губернии и сын – врач Владимир Карлович Тритшель. Понятно, что после революции дом национализировали.

Именно в этом доме №5 жил журналист, писатель и переводчик Григорий Кипнис. Он так вспоминает годы своего детства, проведенные на этой улице: "Летом и осенью, конечно, футбол. Во дворе с утра до вечера. А ещё мы штурмовали заборы садов. Ни собаки, ни колючая проволока на заборах, постоянно терзавшая наши штаны, ни то, что нас нередко брали в "плен" в качестве заложников и отпускали из рук в руки только родителям, которые тут же применяли соответствующие санкции – ничто не могло удержать нас от набегов на яблоки и груши. Зимой Тарасовская превращалась в сплошную санную горку. Обгоняя друг друга, мы с визгом и улюлюканьем мчались, развивая дикую скорость – по крутизне наша Тарасовская занимала одно из первых мест в Киеве. Шиком считалось проскочить трамвайные рельсы улицы Саксаганской перед самым носом вагона и "пульмана". Смертельный номер! Слава Богу, обходилось без жертв. А мы получали ещё и урок фатализма".

Григорий Кипнис – человек мягкий и добрый, познавший все тягости войны, поступивший после фронта в Мединститут, но затем получил литературное образование и стал блестящим публицистом. Более 40 лет он возглавлял в Украине корреспондентский пункт "Литературной газеты", который располагался на Ярославом Валу и вскоре превратился в своеобразный литературный клуб, частым посетителем которого был Виктор Некрасов.

Кипнис вспоминал, как в годы голодомора, в 1932-1933 гг. люди сутками стояли в очереди в расположенный в доме большой хлебный магазин. Они теряли сознание от жары, уходили в тень, написав на руке номер, иногда умирали. И тогда Кипнис со своим другом Явлинским, сыном прачки, ставший потом профессором Киевского университета, придумали себе заработок – они носили в ведре воду вдоль очереди и продавали её.

А в 1941 г. на Тарасовской 5 располагался штаб комсомольского батальона. Сюда приходили те, кого не брали на фронт военкоматы. Здесь шла запись в ополчение. Так, в июне 1941 г. здесь записался замдиректора Института ботаники инвалид Михаил Карпович Микало. Он погиб в сентябре 1941 г., защищая наш город. Рядом с ним сражалась его жена Мария Федоровна Бортко, которая после войны стала директором Института языкознания.

№7. 2-3-этажный дом конца 19 века в стиле классицизм, с 4-колонным порталом. Здесь располагалось садоводство Освальда Карловича Вессера, а затем садовое заведение Станислава Дьедьеха "Рудольф". В доме располагался гастрономический магазин купца 2 гильдии Митрофана Воробьева.

№8. (во дворе №8) Это бывшая усадьба Афанасия Семеновича Роговича (1812-1872) (рис.1) – ботаника, палеоботаника, геолога, проф. КУ. Он был студентом первого набора КУ, с медалью закончил естественное отделение в 1838 г. и после заграничной практики работал адъюнктом на кафедре ботаники. За исследование ископаемых рыб он стал магистром минералогии, а защитив докторскую диссертацию, возглавил кафедру ботаники. В 1852 г. он стал заведовать ботаническим садом и гербарием, поселился на Тарасовской ул. 16 лет он был директором Ботанического сада, и за это время провел важные исследования по акклиматизации растений. Его гербарий состоял из 12260 листов. В 1868 г. Рогович вышел в отставку и занялся изуче6ием залежей бурого угля в Киевской губернии для нужд сахарных заводов. Он основал общество исследователей природы.

После смерти Роговича дом и усадьбу наследовали его дети – сын Николай Афанасьевич, хирург Томского университета и дочери Лидия (жена проф. Талызина) и Софья (жена проф. Павлицкого).

В 1882 г. во флигеле жил Алексей Николаевич Бах (1857-1946) (рис. 2) - биохимик, академик, основатель советской биохимической школы. Он учился в КУ и в 1878 г. за участие в студенческих волнениях был на 3 года выслан в Белозерск. Вернувшись в Киев, он вступил в Киевскую организацию "Народная воля", которую вскоре и возглавил. С 1883 г. он был на нелегальном положении, а с 1885 г. эмигрировал в Женеву, где началась его научная карьера. После революции он вернулся на родину и основал школу биохимиков. Умер А.Н. Бах в 1946 г.

Сейчас в этом доме живет очень интересный человек, имя которого занесено в Книгу рекордов Гиннеса, как самого молодого героя ВОВ. Это Сергей Васильевич Добринов – профессиональный строитель, ликвидатор последствий аварии на ЧАЭС, ныне пенсионер (рис. 3). 8-летним мальчиком он спас жизнь восьмерых солдат и знамя одного из полков 206-й стрелковой дивизии Юго-Западного фронта. А дело было так. Когда началась ВОВ, Сережа с матерью жил на ул. Горького и как все мальчишки того времени мечтал попасть на фронт. В конце лета 1941 г., когда он с другом Солтусом гулял во дворе, они увидели военные машины, крытые брезентом, которые двигались в сторону Голосеевского леса. Неожиданно машины остановились возле их дома, и мальчишки, недолго думая, залезли в кузов одной из машин. Солтуса высадили на первом же КП., а забившегося в щель между ящиками Сергея не заметили, и он оказался на передовой. Его нашли при разгрузке машин, и командир сердито сказал: "Накормить, и чтобы через 10 минут и духа его здесь не было. Отправить назад первой же машиной!" Но вечерело и машины не было. Ночью на задание уходила поисковая группа – прервалась связь с одним из полков дивизии, и Сережа отправился с ней. В селе Гатне нашли школу, в которой располагался штаб полка. Здание было разрушено, и пробраться через завалы в подвал к уцелевшим бойцам мог только ребенок. Сережа полз в полной темноте по каменным лабиринтам и шепотом спрашивал: "Есть кто живой?" Вдруг рядом кто-то застонал. Его позвали. Один, другой, целый лазарет! Сергей рассказал, кто он и откуда взялся. Тогда его обвернули знаменем части, и он снова пополз. Затем пролез в подвал с бинтами и водой для раненых, а затем поочередно вывел на свет Божий всех восьмерых красноармейцев. Когда возвращался в последний раз, фашисты бросили ручную гранату, и Сергею зацепило ногу. В лазарете "самый главный командир" спросил мальчика: "Что хочешь на память?" И он ответил: пистолет! А что еще мог хотеть мальчик того времени? Сереже вручили бельгийский браунинг с надписью: "Сереже Добринову – юному герою М.П.Кирпонос. Киев. 02.08.1941 г." (рис. 4). А затем отправили домой, снабдив оправдательным письмом к матери, подписанным комдивом Сергеем Горшковым. На листочке, вырванном из блокнота, торопливые строчки: "Уважаемая Тамара Алексадровна! Возвращаем Вам вашего сына живым и здоровым, кроме небольшой царапины на ноге. Извините за 2 дня волнений, которые он причинил Вам своим отсутствием. Мы и сами не знали, откуда он взялся на передовой именно в такой нужный момент. Другого выхода у нас не было, и если бы на его месте был мой сын, я послал бы его. Вы как мать можете гордиться таким сыном. Считайте, что Ваша семья увеличилась на 8 человек, спасенных и возвращенных к жизни. Ваш сын Сережа представлен командованием к высшей награде."

Подарок с фронта Сергей положил в коробку от чая и спрятал на чердаке киевского дома, семья срочно эвакуировалась в г. Копейск Челябинской области. После войны Сергей нашел свой пистолет и даже стрелял из него, играя со сверстниками в войну на Черепановой горе. Представление на награду где-то затерялось, а вот письмо и пистолет оберегают теперь в музее ВОВ, и Сергей Добринов признан самым младшим участником боевых действий ВОВ.

Интересно, что дедом Сергея был замечательный ученый-ортопед, основатель и первый директор Института ортопедии – Фрумин Илья Олегович (1875-1945). В семье хранится необычная реликвия - это письмо Сталину, которое написал Фрумин в 1938 г., находясь в заключении. Это такой яркий документ, в котором, как в капле воды, отразилось то время, что я позволю себе прочитать отрывки из этого письма.

"Товарищ Сталин!

Я решаюсь написать Вам после долгих колебаний. Очень хочется верить, что хоть какой-нибудь отзвук моего вопля будет Вами услышан – и я пишу. Я из числа тех, кто был вырван бурей 1937-1938 гг. из нормальных условий жизни, Я пережил кошмар, в реальность которого до сих пор не могу поверить до конца, хотя он фактически пережит мной. Но возможно ли поверить, что человек ни в чем не повинный, к тому же в возрасте 63 лет, профессор, имеющий общепризнанные заслуги в своей области (ортопедии), организатор одного из крупнейших в стране ортопедических институтов (в Киеве), стоявший 18 лет во главе его, человек, честность и прямоту которого никогда не смели отрицать и лютые враги, - что этот человек мог быть подвергнут в СССР в 1939 г. самым бесчеловечным, диким истязаниям, быть лишен слуха на правое ухо, мог дойти до умопомрачения и написать на самого себя невероятный поклеп, самого себя обвинить в контрреволюции и чуть ли не в соучастии в шпионских махинациях и быть приговоренным к расстрелу. И только тогда, когда этот гром разразился над моей головой, только ужас от пробудившегося сознания, в какое глубокое трагическое положение поставил я 3-х взрослых сыновей, мысль о том, что стряслось с моей женой – талантливым врачем-доцентом, и не оставившая меня никогда непоколебимая вера в конечное торжество правды – заставили меня в последний момент очнуться, собрать остаток душевных сил и запротестовать со всей доступной мне страстью перед Военной коллегией Верховного Совета, перед Президиумом Верховного Совета, перед Главным Прокурором Союза.

Мой голос – голос невинного человека – услышали, расстрел отменили и после 22 месяцев тюремного заключения, из них 50 дней пребывания в камере смертников, отправили меня на 5 лет в ссылку в Казахстан. За что? Во имя чего? За то, что я был, когда-то, эсером, заплатил за это в царские времена годами тюрьмы, ссылки, эмиграции? За то, что я открыто, честно, без колебаний и до конца изложил свои прежние ошибки, пересмотрел свои политические установки и публично заявил об этом в 1924 г. в Киевской "Пролетарской правде?" За то, что я все свои силы с 1924 г. положил на строительство советской ортопедии в Украине, организовал крупнейший институт, воспитал в нем целую школу ортопедов (до 50 человек), создал свыше 20 опорных пунктов на Правобережье Украины, был организатором единственного в нашей стране "Ортопедического журнала?" И во имя чего надломили мое существование, разбили вдребезги мою жизнь, лишили меня - еще в расцвете сил и на высоте развития – возможности служить большому делу борьбы с увечностью и инвалидностью? Во имя чего – и надо ли? – отстранить человека от большой активной работы по своей специальности в громадном деле по созданию социалистического общества? А я ведь доказал преданность этому делу не на словах, а на деле в течение последних 14 лет своей активной жизни, когда я каждый день, каждый час делил со всеми сознательными советскими людьми и радость и горе нашей сложной и большой жизни. И даже пережитая катастрофа – говорю это честно, твердо и искренно. Тов. Сталин, помогите мне смыть с меня позор изгоя и отщепенца, верните мне право и возможность снова сознавать себя честным и преданным делу социализма строителем новой жизни.

10.06. 1938 г. г.Алма-Ата. И.Фрумин"

По-моему, потрясающий документ эпохи. Письмо, конечно, не дошло до адресата, а осталось в деле, с которым только теперь удалось ознакомиться потомкам Фрумина.

Жил в этом доме в 60-тые годы 20 века еще один человек – это знаменитый мостостроитель Баренбойм Исаак Юлисович (1910-1981) (рис.5). Он родился в 1910 г в маленьком городке Вознесенске на Херсонщине. Отец, который держал заезжий двор, умер, когда Исааку было 7 лет. Мать, у которой было 3 детей, вынуждена была продавать коней, вещи, а затем настала нищета. Исаак поступил в строительную профшколу, работал слесарем, десятником, а после окончания рабфака – прорабом. В 23 года он заочно оканчивает Одесский институт гражданского и коммунального строительства и работает начальником службы городского транспорта в Сталино (Донецк). Вскоре молодого энергичного инженера переводят в Киев. Здесь он выигрывает в конкурсе на строительство гранитной набережной Днепра, и ему доверяют самому строить свое детище. После блестящего выполнения этого задания Баренбойм получает новое – сверхважное и сверхсекретное строительство №1. Готовясь к войне, правительство считает необходимым обеспечить безопасную и скрытую связь правого и левого берега Днепра. Решено было проложить 2 железнодорожных тоннеля под Днепром. Строительство одного началось южнее Киева на Жуковом острове (Бортничи – остров Водников – Чапаевка), северный прокладывался в районе Оболони. В строительстве участвовало до 40 тыс. рабочих. Баренбойм был назначен начальником 5-го титула – он прокладывал тоннель прямо под рекой. Как не спешили, но к началу войны так и не успели закончить секретные работы (прошли 800 м ложа тоннеля). И много лет люди удивлялись, что за вход в подземелье расположен на Жуковом острове. (рис. 5а и 5б).

Через месяц после начала войны Баренбойм был назначен командиром мостопоезда №402. Гражданский мостоотряд стал воинским соединением. В начале войны им приходилось взрывать мосты, по которым уже отступили наши войска и не должны были пройти немецкие войска. Так было в 1941-1942 гг., когда наша армия отступала. Вместе с отступающими войсками Баренбойм прошел путь от Днепра до Волги. Дойдя до Волги, военные строители под руководством Баренбойма построили ж.д. переправы под Сталинградом и в Астрахани. А когда началось наступление, его воинская часть первой подходила к водной преграде: надо было навести мост, чтобы по нему могли пройти вперед наступающие войска. Они строили и восстанавливали мосты на Северном Донце, Дону, Припяти, Днестре, Ворскле, Днепре – всего 39 мостов. За день до освобождения Киева – 5 ноября 1943 года Исааку Юлисовичу было присвоено звание Героя Соцтруда.

Немцы, изгнанные из Киева, пытались вновь овладеть городом. Остановить их могли танки и артиллерия, но они находились на левом берегу. Для их переправы через Днепр срочно нужен был ж.д. мост. Баренбойму дали явно нереальный срок – 20 дней. Но в армии не спорят. Работа велась круглосуточно, истребители и зенитки отгоняли авиацию противника. И свершилось чудо – мост длиной 1059 м был построен за 13 суток! Это был мировой рекорд!

После войны и до самой смерти в 1987 г Баренбойм возглавлял лучшую в СССР мостостроительную организацию Мостотрест №1. Все мосты Киева были сооружены ими. За боевые и трудовые дела Баренбойм был награжден Золотой Звездой Героя Соцтруда, 2 орденами Ленина, орденом Октябрьской революции, Красного Знамени, Красной Звезды, 2 орденами Отечественной Войны, орденом Дружбы Народов, многими медалями. Он – лауреат Государственной Премии, Заслуженный строитель Украины.

Умер Баренбойм 27 августа 1987 г (в 77 лет) на работе, неожиданно почувствовав себя плохо. Так неожиданно, что не успели вызвать скорую помощь – разрыв аорты. Похоронен он на Байковом кладбище, его именем названа улица на Теличке. В 1940-1950 гг. жил на Мало-Подвальной 10).

Жил в доме №8 и знаменитый спортсмен – сын владельца мебельного магазина Эмиль Фалер, прославившийся первым междугородным велосипедным пробегом в 1885 г. (Киев – Житомир).

Первое упоминание о велосипеде появилось в киевской прессе в 1869 г. в связи со слухами, что кто-то видел француза, едущего на велосипеде по Елизаветинской (ныне Пушкинской) улице. Автор статьи в газете "Друг народа", который никогда велосипеда сам не видел, так описывает его: "Велосипеды – род двухколесной повозочки. На них по шоссе без лошадей можно ехать где угодно посредством надавливания пружины ногой."

Первые велосипеды, изобретенные в 1861 г., имели довольно фантастический вид – с огромным передним колесом, на котором сидел велосипедист, и малым задним. Их называли "пауками" или "костотрясами" (шины появились только в 1888 г) (рис. 6) – их называли "велосипед-паук". У них не было тормозов и надо было непрерывно крутить педали. Но это не останавливало любителей быстрой езды, и к 1890 г. многие киевляне обзавелись велосипедами. В доме №8 находилась первая в Киеве школа велосипедной езды. Прогулки первых велосипедистов по улицам Киева вызывали большой переполох. Люди не понимали, как можно удержаться в седле двухколесной машины. В простонародье начали ходить слухи о чертях, разъезжающих среди белого дня на колесах, поэтому при виде велосипедистов народ крестился. Но вскоре в городе к ним привыкли, но вот в селах они сеяли страх и ужас. Были даже случаи нападения крестьян на велосипедистов. Так в октябре 1885 г. компания велосипедистов встретила у Рубежовки крестьянина, ехавшего на волах, разминуться им не удалось. Волы съехали в канаву, а крестьянин упал с повозки. Разгорелся скандал. К несчастью, мимо проезжал Фалер и попытался примирить участников столкновения. Потрясенный появлением еще одного "беса", крестьянин пришел в ярость и так ударил ни в чем не повинного Фалера, что пришлось оказывать ему помощь в Рубежовской колонии малолетних преступников, а крестьянина связали и отправили в Лукьяновский участок.

Через 2 года после этого случая Эмиль Фалер поставил рекорд дальности пробега, проехав из Киева в Петербург за 12 дней и был встречен по возвращению в Киев как герой. 5 июля 1887 г. он "Въехал в сад "Минеральных вод" при шумные аплодисменты публики, встретившей героя у ворот сада под звуках Торжественного марша военного оркестра. Въехав в сад, велосипедист ловко соскочил со своего оригинального экипажа и, окруженный со всех сторон публикой, забрасыающей его вопросами, направился в уборные театра для приведения в порядок своего туалета. Публика густой толпой окружила театр. Многие с вниманием рассматривали велосипед, удивляясь отваге и мастерству путешественника". На банкете в буфете в парке киевляне поднесли Фалеру лавровый венок.

А в 1894 г. он установил новый рекорд, проехав от Киева до Парижа. Пример этого спортсмена вдохновил многих киевлян. Отрывшаяся в 1887 г. первая школа велосипедной езды насчитывала более 200 человек. Правда, на улицах города велосипедисты появлялись крайне редко, так как городские власти запретили это, чтобы не пугать лошадей. Для катания была отведена средняя аллея Дворцового парка, куда надо было добираться с велосипедом на извозчике. А дамам было разрешено кататься только за пределами города – на дачах или в пригородных лесах и полях. И только в 1892 г. началась беспрепятственная езда мужчин по улицам города. Приветствуя это решение, журнал "Всемирная иллюстрация" писал: "Опыт доказал, что легкий, поворотливый экипаж этот, управляемый почти исключительно интеллигентными людьми, никому не мешает, никого не стесняет. Число столкновений ничтожно." А в 1895 г. улицы города открыли и для велосипедисток. Правда, ездили они на дамских велосипедах, имея при себе письменное разрешение из канцелярии губернатора и в специальных штанах-шароварах. Именно велосипедисткам мы обязаны тем, что в моду женщин вошли брюки. С 1912 г. "велосипедная команда" появилась в полиции. Они развозили пакеты и проверяли посты.

Чтобы велосипедами не могли воспользоваться террористы, полиция запрещала езду на велосипедах на некоторых улицах во время пребывания в Киеве высочайших особ. Киевские раввины дополнили общие правила запретом ездить на велосипедах в субботу.

№10. Это доходный дом Василия Григорьевича Демченко и его сыны – профессора Григория Вас Демченко. При доме был большой сад, который колоритно описывает Григорий Кипнис: "Огромный сад во дворе дома №10 называли коротко и многозначительно "босота". Само название манило нас пацанов загадочностью и жуткостью. Ходить туда нам категорически запрещалось родителями, но мы лазали туда. Хозяйничали в саду настоящие бандиты и хулиганы, а признанными заправилами у них считались братья Галайды. Братьев было, кажется, трое и каждый из них отдал несколько лет сооружению Беломоро-Балтийского канала и другим стройкам Гулага. Обитатели "босоты" хорошо относились к интеллигентному Гудзенко, Как я теперь понимаю, по простой причине: он легко и весело рифмовал нецензурный набор бытовавших тогда уличных словечек. Такой талант улица не могла не ценить.

….Жаркий летний день. На лавочках под сенью каштанов лузгающие семечки старухи. Тишина. В гору поднимается извозчик с двумя пассажирами, едущими, видимо, с вокзала. Вдруг, откуда не возьмись, появляется Адольф Галайда, старший из братьев. Вразвалочку приближается к экипажу, и что-то говорит кучеру. Тот спускается с козел, помогает Галайде выпрячь лошадь. Галайда вскакивает на нее и галопом вверх по Тарасовской. Затаив дыхание, мы через дырку в заборе наблюдаем эту картину. Проголопировав до пожарной каланчи и обратно, Галайда слезает с лошади, галантно кланяется, сняв кепочку, пассажирке и медленно уходит к себе в "босоту". Спектакль окончен".

Но это уже происходило при советской власти.

А в 1912 г. в доме №10 поселился сын профессора Киевского университета Алексея Никитовича Гилярова – Сергей Алексеевич Гиляров (рис.7). Он родился в 1887 г. на этой же улице в доме №2., закончил 1 Киевскую гимназию, историко-филологический факультет Киевского университета, женился на дочери профессора КУ Елизавете Сергеевне Ивановой, преподавал в частных гимназиях, а с 1915 г был ассистентом кафедры истории искусств. Он очень много сделал для Киева, но его, как и отца, наказали "карой забвения". С 1919 г. Сергей Гиляров работал в Киевском музее западного и восточного искусства, пройдя путь от служителя, хранителя до зав. отдела, а с 1929 г по 1945 г. был зам. директора этого музея, с которым оказалась связанной вся его жизнь. Вместе с Варварой Николаевной Ханенко он составил опись музейных экспонатов, стал главным экспертом по установлении авторства и даты создания картин. Так, в одном музее Петербурга находился портрет, как долго считалось, графа Головкина работы французской художницы Веже-Лебрен, чья подпись была на портрете (рис. 8). Гиляров установил, что это, действительно, работа Веже-Лебрен, но изображен на ней не Головнин, а последний польский король Станислав Понятовский, о чем свидетельствует костюм члена масонского ордена, возраст изображенного и то, что к моменту написания картины художница не могла видеть Головнина. Портрет был подарен родственниками Понятовского Кременецекому Университету, а затем в музей. Аттрибутация этого портрета делает Гилярова знаменитым среди искусствоведов. Но это происходит в 1930-тые гг., когда нередко музейные вещи за бесценок продавали за границу. Решили продать и портрет Понятовского за 2 тыс. рублей. Все молчали, а Гиляров поднял шум. Закончилось тем, что портрет все-таки продали, но не за 2 тыс., а за 25 тыс., а на Гилярова завели уголовное дело, обвинив в шпионаже, якобы, он в 1931 г. встречался с представителями французского посольства. Полгода шло следствие. Доказать ничего не смогли, но с должности замдиректора сняли и за границу не выпускали.

Кроме работы в музее, Гиляров читал лекции в Художественном институте. Учившийся у него Асеев вспоминает, что на лекции Гилярова сбегался весь курс, поскольку это был праздник мысли.

Благодаря Гилярову, Киевский музей западного и восточного искусства стал очагом духовности. В 1932 г. в Киев приехала одна из родственниц Терещенко, которая в эмиграции вышла замуж за премьера Е.Эррио. Она захотела посетить Киев. Гидом ей назначили Гилярова. Когда он пришел на первую встречу, она узнала его и бросилась на шею: "Сереженка". В это время было принято решение о сносе ряда киевских церквей. Угроза нависла над Софиевским собором. Гиляров рассказал об этом гостям. Покидая Киев, Е.Эррио сказал, что рад был посетить Софиевский собор, который возведен отцом французской королевы и поэтому является символом дружбы Франции и СССР. Может быть, это спасло Софиевский собор от сноса. А, может быть, это только легенда.

Когда началась Великая Отечественная война, основные фонды музея были вывезены в Уфу, но многие экспонаты остались в Киеве. Хранителями их стали Полина Кульженко и Сергей Гиляров, который не смог уехать из Киева из-за тяжелой болезни жены. При немцах он работал директором, а Кульженко – хранителем музея. Отступая, немцы предложили им уехать с ними, они отказались. После войны Гилярова обвинили в том, что он работал на немцев, опубликовал в газете "Новое украинское слово" 4 статьи о деятелях культуры Украины немецкого происхождения (Шехтель и др.), организовал выставку "Разрушение большевиками памятников культуры". Загребельный описал судьбу Гилярова в романе "Диво", где он прототип главного героя Гордея Оттавы. Гилярова арестовали в декабре 1945 г. В камере на Короленко 15 он выдержал 4 допроса, а затем с воспалением легких и температурой 39º был переведен в Лукьяновскую тюрьму. 4 января 1946 г. он передал из тюрьмы последнюю записку. В ней слова: "Я не был врагом советской власти, но они могли считать меня врагом". Он отказался от еды и лекарств, чтобы его сын не был скомпрометирован родственной связью с врагом народа, и умер, не дожив до приговора.

Этот подвиг отцовской любви оказался не напрасным. Его сын Меркурий Сергеевич Гиляров стал известным энтомологом и председателем Энтомологического общества Советского Союза (номенклатурная должность).

Квартиру в доме №10 забрал сотрудник НКВД, жену переселили в маленькую комнатку. Она только на один год пережила мужа - обогревалась печкой, затлела юбка и она умерла от угара.

Так как приговор Гилярову не был вынесен, его нельзя было реабилитировать. Настоящим стал "приговор забвения", имя Сергея Гилярова долгие годы не упоминалось. Только в 1996 г. перед Художественным институтом был установлен мемориал репрессированным художникам, где среди 41 имени есть и имя Сергея Гилярова.

№12. В 70-тые годы 19 в. усадьба принадлежала архитектору Киевского учебного округа Павлу Ивановичу Шлейферу (1814-1879). Он родился в Киеве, закончил вольнослушателем Петербургскую Академию Архитектуры, получил звание неклассного художника-архитектора. Он преподавал рисование в Институте благородных девиц и во второй гимназии, а с 1852 г. стал архитектором Киевского учебного округа. Он строил лютеранскую кирху по проекту Штрома, строил 2-ю гимназию, возводил дома (на ул. Коминтерна 14). В киевском Национальном музее Украины есть его работа "Портрет жены". Его сын – известный киевский архитектор Георгий Шлейфер построил в Киеве много домов в стиле модерн.

В 70-тые гг. 19 века в доме №12 обосновалась народовольческая коммуна Владимира Карповича Дебагория-Мокриевича (рис. 9). Это было радикальное направление народовольчества, типа нечаевского. Поселившийся на Тарасовской кружок "Киевские бунтари" возник после провала нечаевцев и насчитывал 30 человек. Они собирались на квартире Брешко-Брешковской, где часть и жила. Читали нелегальную литературу, вели пропаганду среди рабочих и крестьян, организовывали мастерские-артели, стремясь жить жизнью простого народа. Нечаев был близок с Дебагорием-Мокриевичем. В конце 60-тых гг. в среде нечаевцев возникли споры – одни считали Нечаева революционером, другие – человеком с больной психикой, стремящимся к власти. Один из нечаевцев – Иванов усомнился в некоторых взглядах Нечаева. Тот обвинил его в предательстве, и члены кружка убили Иванова. По мотивам этого события были написаны "Бесы" Достоевского.

За участие в убийстве были арестованы многие кружковцы, самому же Нечаеву удалось бежать из России. Но его арестовали в Швейцарии и выдали России как уголовника, а не политического преступника. Его осудили на каторжные работы, но не отправили в Сибирь, а до 1882 г. содержали в Петропавловской крепости, где он и умер. По этому делу была арестована одна из будущих лидеров меньшевизма Вера Ивановна Засулич (1851-1919) (рис. 10). Она родилась в 1851 г. в обедневшей дворянской семье, училась в частном немецком пансионе в Москве, где готовили гувернанток со знанием иностранных языков. Отличающаяся экзальтированностью, Вера вошла в студенческую среду, где запоем читали Чернышевского, Добролюбова и Писарева, мечтали о переустройстве общества, и Вера мечтает воплотить в жизнь идеалы любимых писателей. Она создает в Петербурге небольшую мастерскую со справедливым устройством, которая скоро обанкротилась. Она знакомится с кружком нечаевцев и ее увлекает поэзия борьбы. После провала нечаевцев в 1869 г. 18-летняя Засулич была арестована, ей присудили 2 года тюрьмы и 2 года ссылки. В 1875 г. ей разрешают переехать в Харьков под надзор полиции. Она переходит на нелегальное положение, становится помощницей Бакунина, по его заданию едет в Киев и поселяется на Тарасовской 12 у своей подруги Лидии Барышевой, входит в кружок "киевских бунтарей". До 1877 г. она живет в Киеве, а затем вместе с Дебагорием-Мокриевичем "идет в народ". Под видом крестьянской семьи поселяются они в селе Юровка под Чигирином. Но местные крестьяне принимают их "в штыки". Вера Засулич уезжает в Петербург, где прославилась, устроив покушение на градоначальника Петербурга Федора Трепова. А Дебагорий-Мокриевич был арестован в 1879 г. Его характеризовали как "одного из самых крупных и опасных агитаторов в преступной пропаганде и главного деятеля революционного киевского кружка", и приговорили к 15 годам каторги. Но по дороге в Сибирь он обменялся документами с уголовным преступником Павловым, и по его документам попал в Иркутскую губернию, откуда вскоре бежал. Он эмигрировал в Швейцарию, работал в революционной прессе, но со временем принял болгарское гражданство и отошел от революционной деятельности. Умер в 1926 г.

Киевская громада. Тарасовская улица была прямо-таки Меккой киевской интеллигенции. Здесь в доме № 12 собиралась полуофициальная организация киевской интеллигенции "Громада", сформировавшаяся из кружка студентов-украинофилов в начале 1860-тых гг. Среди ее первых лидеров такие блестящие деятели украинской культуры как Драгоманов, Антонович, Житецкий, Лысенко, Чубинский, Русов, Фаддей Рыльский.

Громада просуществовала 60 лет, и за годы своей деятельности сыграла огромную роль в возрождении украинской нации. Долгое время "Громада" была в Украине единственным организованным кружком убежденных украинцев и центром всего украинского национального движения. Громада всегда сохраняла первоначальный характер небольшого дружеского кружка, но в силу его огромного научного и творческого потенциала играла видную роль во многих общественных начинаниях. Её члены принимали участие в работе юго-западного отделения Русского географического общества и издали несколько томов этнографических материалов, в том числе "Малорусские народные предания и рассказы" Драгоманова. Много лет при Громаде работала специальная комиссия по подготовке большого словарь украинского языка (словарь Гринченко). Громада издала самый полный на то время "Кобзарь" Шевченко, учредила ежегодные поездки киевлян на Тарасову могилу, проведение Шевченковских торжеств. Среди киевской интеллигенции славились вечеринки молодых членов Громады в "украинском вкусе", устраиваемые ими в 1870-тые гг. совместно с учителями 2 гимназии, где служили тогда многие члены Громады. Лазаревский вспоминает: "И вот среди учителей 2 гимназии возникает мысль устроить "блины" по предварительной подписке. Собирается множество народа. Павел Житецький и Николай Лысенко во фраках с большими блестящими грудьми накрахмаленных сорочек. Верочка Житецкая в белой, а Оля Лысенко в синей вуалях, обе затянуты в корсеты, обе в кринолинах, модных прическах с завитками на ушах. Общество размещается за длинными столами, уставленными мисками с разными кушаньями. Лязг вилок и ножей, звон бокалов, живой разговор, взрывы смеха и острое едкое слово раскрасневшего от выпивки Житецкого. А потом отодвигают столы и начинаются танцы: кадрили, польки, вальсы. И королевой вечера чувствует себя красавица Оля, и ревниво поглядывает Лысенко как она переходит из одних рук в другие. А потом он садится за рояль, и льются задорные звуки казачка. И зрители окружают Верочку Житецкую, которая, стыдливо опустив глаза, будто нехотя начинает выделывать свои дроботушки, а вокруг неё уже идет в присядку Иван Рудченко. И нет конца рукоплесканиям раскрасневшейся паре."

Позже, в 1880-1890-тые гг. вечеринки часто устраивались без выпивки и закуски. Собирались в основном ради "пищи духовной". Это были настоящие праздники ума и сердца, где каждый участник мог сполна проявить свои дарования. Обычно вечеринки начинались теперь с выступления хора Лысенко. Огромный хор состоял из студентов Университета, курсисток, любителей украинской песни. От их грозного рёва "Реве та стогне Дніпр широкий " озноб восторга пробегал по плечам слушателей. Потом читали стихи, гремел рояль, нежный тенор выводил:

Выпьем мы за того,

Кто "Что делать" писал,

За страданья его,

За святой идеал.

И все присутствующие подхватывали припев:

Налей полней бокалы, полней!

Пусть студентов семья

Соберется дружней!

В истории Старой громады выделяются 3 этапа:


  1. культурно-политический (1860-1876),

  2. политически-украинофильский (1876-конец 1880-тых),

  3. культурно-научный (конец 1880-тых –1897).

Члены Громады искали научные аргументы существования украинской нации от далекого прошлого и до настоящего времени, выдвигали требования культурной автономии, пытались создать независимое национальное образование. Они открывали воскресные школы, читали лекции, преподавали в коллегии Галагана.

Печатными органами Старой громады были газеты "Киевский телеграф", "Заря", журнал "Киевская старина", который издавался с 1862 г. по 1906 г. на средства Старой громады. Этот журнал сыграл огромную роль в формировании украинской культуры во второй половине 19 века. Первым редактором журнала был Лебединцев, позднее - Науменко. Сумма взносов членов Громады не определялась, каждый платил, сколько мог. Были и конспиративные члены. Самые большие взносы поступали от конспиративного члена. Он подписывался "Хорос". И лишь немногие знали, что под эти именем скрывался Лев Симиренко.

Был у Громады свой книжный магазин "Українська книгарня" на Безаковской, считавшийся одним из лучших в Киеве.

Со временем Киевская Громада одряхлела. К концу 19 века злые языки вслед за Борисом Гринченко стали называть корифеев Громады хранителями гроба Шевченковского. И на смену Старой громады пришла Молодая громада. Но она уже не имела отношения к Тарасовской улице.


скачать файл


<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
На улице охотно селились преподаватели и студенты ку. Дешёвые квартиры (по 3-4 рубля за комнату) переходили как по наследству от одного поколения студентов к другому. В 1860-1870-х гг
930.82kb.
Исследование особенностей психологического развития поколения
69.2kb.
К экзамену по теоретической механике для студентов 1-го факультета
21.26kb.
Тема: "Правши и левши"
50.25kb.
Русские студенты, сокола и нтснп в хорватии
104.7kb.
На протяжении жизни всего лишь одного поколения рядом с человеком вырос странный новый вид : вычислительные и подобные им машины, с которыми, как он обнаружил, ему придется делить мир
100.83kb.
Значение зависимостей для Fe2+/Mg отношения
20.48kb.
Отделение оркестровых струнных инструментов появилось в колледже искусств в 1973 году. Первыми педагогами были скрипачи супруги Шмидт, Коваль В. И., Захидова Н. В., альтист Ермолаев В. М
17.46kb.
Стилист Юкуко Танако (Youkuko Tanako) вы видите фотографию этой японки описала эту технику массажа в книге "Массаж лица". В японии сама госпожа Танака и ее методики пользуются огромной популярностью. Ее книга
15.71kb.
Педагогика удел энтузиастов, которые с детства видели себя в роли наставников, мечтали «сеять разумное, доброе, вечное», собственным примером воспитывать нравы подрастающего поколения
40.74kb.
Предвыборная программа кандидата на пост Председателя Студенческого Совета факультета Политологии спбГУ
20.12kb.
Как росли цены на недвижимость, в частности на однокомнатные квартиры за период с декабря 2011 г по январь 2013 г г. Серов, информация по данным Росреестра
214.42kb.