grandov.ru страница 1
скачать файл
Давыдов Ю.Н. Техника и бюрократия: на путях к социологической расшифровке техники // ФРГ глазами западногерманских социологов: Техника – интеллектуалы – культура. М.: Наука, 1989. С. 66-81.
ТЕХНИКА И БЮРОКРАТИЯ: НА ПУТЯХ К СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ РАСШИФРОВКЕ ТЕХНИКИ

Понимание техники, сложившееся в рамках западногерманской социологии в начальный период ее развития (в эпоху ее «пионеров», согласно Б. Луцу), было подвергнуто критике на протяжении 70-х годов. Причем эта критика, в той или иной мере развивавшаяся в духе постановки вопроса об углубленно-социологическом рассмотрении механизма функционирования техники1, которая прорисовалась уже к концу 60-х годов, заходила все дальше во второй половине 70-х годов, когда на путях такого ее рассмотрения были достигнуты определенные теоретические результаты. В последние 10 — 12 лет подобная самокритика индустриальной социологии ФРГ осуществлялась главным образом в русле двух различных и не всегда пересекавшихся исследовательских устремлений, пробивших себе дорогу в этой социологической дисциплине как отражение более общих тенденций западногерманской социологии вообще.

С одной стороны, это была критика, связанная со стремлением к обновленному пониманию М. Вебера в рамках «веберовского ренессанса», в частности и в том «разделе» его социологического учения, который имеет ближайшее отношение к индустриальной социологии. С другой — критика, связанная с новым «ответвлением» западногерманской индустриальной социологии — «социологией участия», заявившей о себе в середине 70-х годов, примерно в то же самое время, с которого можно датировать «веберовский ренессанс» в социологии ФРГ. Обе эти волны критики прежних представлений о технике, сложившихся еще в «эпоху пионеров», возникли на фоне «обновления» западногерманской индустриальной социологии после «застойного», или, как предпочитают говорить социологи ФРГ, например тот же Б. Луц, «промежуточного», периода, который наступил в ее развитии с конца 50-х годов и продолжался до середины 60-х.

§ 1. От мифологизации к «забвению» техники

В русле «веберовского ренессанса» критика прежних индустриально-социологических представлений о технике2 сопрягается с критикой прежнего понимания веберовского «тезиса о рационализации», господствовавшего в среде индустриальных (да и не только индустриальных) социологов в первое послевоенное десятилетие и не преодоленного в целом еще и в (60-е годы. Согласно точке зрения Герта Шмидта, одного из активно выступающих теоретических представителей «ренессанса Вебера» в ФРГ, «па фоне политической и экономической ситуации послевоенного времени и так называемого „экономического чуда" - в индустриальной социологии, которая в Германии того периода была господствовавшим социологическим полем исследования, утверждался прямо-таки „классический способ" линеаризации веберовского „тезиса о рационализации”» [9, 175].

Под линеаризацией автор понимает упрощенное, одноплоскостное истолкование этого тезиса, утвердившееся в условиях «привилегированного интереса» к технике и технизации в становящейся индустриальной социологии ФРГ. Согласно этому истолкованию, отражавшему «завороженность» («загипнотизированность») техникой, рационализация в техническо-организационном смысле ставилась в один ряд (в «параллель») с рациональностью, понятой как «социально-материальная рациональность», так что возникла опасность отождествления «формальной» и «материальной» рациональности, которые у самого М. Вебера представляли собой существенно разные вещи, постоянно вступавшие в конфликт друг с другом. При этом «тезис о рационализации» утрачивал функции руководящей «исследовательской гипотезы», которую, по утверждению Г. Шмидта, он имел у самого М. Вебера, и превращался в «мифологему» [9,175].

В связи с этим в теоретическом сознании «пионеров» западногерманской индустриальной социологии возникло представление о социальном развитии как «вещественно обусловленной» связи техники производства и формы труда, в силу чего последняя оказывалась пассивным приспособлением к первой, фигурировавшей здесь в качестве «независимой переменной». Механизация и автоматизация принимались в качестве предпосылки и условия, которое — в тенденции — могло бы обеспечить улучшение трудовой ситуации, привести к тому, что впоследствии стали называть «гуманизацией труда». В этом контексте оценивает Г. Шмидт и тезис о передаче машине функций «начальства», т.е. об «опредмечивании», «овеществлении» господства и «деперсонализации» функции надзора и контроля рабочих, — тезис, который, кстати, он находит уже в книге Г. Брифса «Управление производством и производственная жизнь в индустрии» [2].

Этот тезис, обосновываемый со ссылками на формулировки, которые «находят у Маркса и Вебера», Г. Шмидт причисляет к «стандартному репертуару индустриальной социологии»3. Аналогичную — в смысле ее негативности — оценку получает и «идея „технически” опосредованной кооперации» (которая, как мы помним, формулировалась в книге X. Попица и его коллег в качестве одного из результатов конкретного эмпирического исследования), равно как и связанная с этой идеей надежда на возникновение «нового тина трудового и рабочего сознания» [9,176].

«„Линеарное” понятие рационализации», с каковым здесь связывается столько иллюзий (которыми тешили себя «пионеры» индустриальной социологии в 40 — 50-е годы), «целиком соответствовало, — по словам Г. Шмидта, — низкому теоретическому уровню тогдашних исследований индустрии» [9,176]. Оно отвечало их потребности сопрячь как доминировавшие в те годы технические и технократические надежды, так и лежавшее в их основе представление о всеразрешающей рационализации, во-первых, с «моделью» социальных слоев индустриального общества, которая возникла в недрах индустриально-социологической ориентации, а во-вторых, с распространившимися в социологии ФРГ представлениями о «плюралистическом обществе», «нивелированном среднем слое» и т.д., которые также рождали иллюзию «параллелизма» углубляющейся («формальной») технико-экономической рационализации, с одной стороны, и возрастающей якобы («материальной», «субстанциальной») социально-политической рациональности — с другой.

При этом возникал любопытный парадокс, когда исследователи индустрии обнаруживали склонность расширительно толковать «рациональность», предлагая ее также и в качестве политической (а не только технико-экономической) перспективы, хотя в то же самое время в своих собственных исследованиях они лишали ее содержательно-политического аспекта, что выливалось в мифологизацию техники, коль скоро она рассматривалась в аспекте понятия «рационализация». Это обстоятельство отрицательно сказалось не только на толковании техники в немецкой индустриальной социологии, но и на теоретической судьбе веберовской категории. Социологи, оперировавшие «линеарно» истолкованной категорией «рациональность» (и соответственно «рационализация»), начали ощущать, что они «объелись» ею4, как и связанными с нею легендами о «линеарном развитии техники» и о том, что возрастание рациональности является «следствием бюрократизации» (ср.: [7]). Результатом этого теоретического «несварения желудка» был отказ конкретно работающих социологов индустрии от понятия «рационализация», которое со второй половины 50-х годов оказалось как бы отданным на откуй социальной философии и даже философии истории (прежде всего «франкфуртского» толка)5, хотя сам М. Вебер, как известно, решительно противополагал свою исследовательски-эмпирически ориентированную социологию всякой философии истории.

Впрочем, случилось так, что в этот («промежуточный», согласно характеристике К. Луца) период не только западногерманская социология индустрии отказалась от категории рациональности. От этой категории начали отказыватся сами социологи, чей исследовательский интерес явно перемещался с тематики индустрии на проблемы политической социологии, социального расслоения и мобильности, социологии образования и т. д.: избавляться от упомянутой «диспепсии» индустриальной социологии ФРГ приходилось как бы «на дистанции» от социологической проблематики техники и ее развития. Однако побочным результатом этого прискорбного обстоятельства было известное «отрезвление» индустриальной социологии, «латентный оптимизм» которой в отношении к технике и техническому прогрессу, отождествленному с прогрессом рациональности вообще, давал о себе знать, как мы помним, даже в воззрениях таких, в общем-то склонных к «героическому пессимизму» авторов, как X. Попиц. Среди индустриальных социологов ФРГ получают распространение скептические и даже пессимистические представления о технике; социологи начинают большее внимание обращать на улучшение трудовой ситуации, возникающее именно в силу завышенных ожиданий, связанных с верой во «всеразрешающую» способность «технических средств» справиться с трудовыми проблемами. Основная мотивировка индустриально-социологических исследований связывается теперь не столько с задачей во что бы то ни стало способствовать техническому прогрессу, сколько со стремлением предотвратить (или, по крайней мере, минимализовать) его негативные социальные последствия.

Как свидетельствует Г. Шмидт в статье «Границы социологического объяснения: на примере исследования технического прогресса и трудовой ситуации», в связи с отмеченной переориентацией мировоззренческого порядка намечается «определенное сужение предмета индустриально-социологических исследований». «...Производственное предприятие, которое на первой фазе развития соответствующей традиции немецкой индустриальной социологии представало как место осуществления исторического процесса рационализации в веберовском смысле, далеко идущим образом исчезает из ноля зрения социологов; объект исследования сужается, ограничиваемый конкретным рабочим местом или трудовыми функциями, подчиненными более конкретным производственным процессам» [7,34].

В то же время постепенно меняется и угол зрения, под которым рассматривается теперь рациональность: в ней явно вычленяются два «аспекта», находящихся в достаточно напряженных, если не резко-конфликтных, отношениях друг к другу: технически-организационный прогресс и «социально-материальная рациональность». Причем под понятие рационализации подпадает теперь лишь первый из этих «аспектов»; возможность «рационализации» второго, предполагающая разрешимость содержательных («материальных», «субстанциальных») проблем общественной жизни чисто техническими средствами, подвергается радикальному сомнению. Поскольку же о Вебере теперь предпочитают лишний раз не упоминать, соответствующую идею заимствуют у французского индустриального социолога Жоржа Фридмана, давно уже высказывавшего веберовскую мысль о структурных противоречиях, существующих между технико-экономической и социальной «рациональностями».

Хотя к концу «промежуточного периода» в развитии западногерманской индустриальной социологии резко возрастает негативно-критическое отношение к технике (и в этом отношении действительно происходит известное «отрезвление» в отношении к ней, поскольку социологи освобождаются от своих прогреесистски-маниловских иллюзий), оно еще не означало «демифологизации» индустриально-социологических представлений о ней. Мифологизация техники вовсе не тождественна положительной ее оценке, точно так же как ее отрицательная оценка отнюдь не равноценна ее демифологизации; можно крайне отрицательно относиться к технике и в то же время «демонизировать» ее на совершенно мифологический манер. Если говорить о социологии, то для нее демифологизация техники невозможна без социологической «расшифровки» внутренних механизмов ее развития, без артикуляции в социологических понятиях движущих сил «технического прогресса»; без этого она по-прежнему будет представать в глазах социологов в качестве своего рода «демонической силы»: силы, создаваемой обществом, существующей только в обществе, однако подчиняющейся законам, закрытым для человеческого понимания.

Классическим примером позитивного, так сказать, обожествления техники был техницизм (и соответственно технократизм идеология не только «технической», но и политической власти технических специалистов), породивший в гуманитарной культуре такие свои «продолжения» («пятую колонну»), как, например, футуризм и конструктивизм. Классическим примером негативистски ориентированного обожествления техники, возведения ее в своего рода «негативный абсолют» стал антитехницизм неомарксистской социальной философии Франкфуртской школы6. И в той мере, в какой западногерманская индустриальная социология переходила от оптимизма в отношении социальных возможностей техники (сколь бы «осторожным» он ни был) к критически-пессимистической их оценке, в аспекте социально-философском это была переориентация с техницистской парадигмы на антитехницистскую, какие бы различные формы эта переориентация ни принимала.

Впрочем, Г. Шмидт считает возможным и такой вариант «зачарованности», «загипнотизированности» современной техникой, который предполагает определенное «управление» техническим развитием со стороны общества, а следовательно, и известную степень его социального познания — проникновения в механизм «социальной управляемости» техники. «В конце 60-х годов, -констатирует он, — в немецкой индустриальной социологии обнаруживают себя две модификации зачарованности техникой: постулат Тео Пиркера относительно анархии техники (имеется в виду «анархичность», а стало быть, и неуправляемость развития техники. — Ю. Д.) и точка зрения, предполагающая возрастание возможностей управления техническим развитием со стороны общества, форсированная прежде всего Буркартом Луцем (см.: [4]). Если в формуле Пиркера можно усмотреть упрямо-негативистский вариант завороженности техникой, то тезис Луца соответствует скорее „критически-реформистской социологии, ориентированной на общественное применение социологического знания"» [9,177].

По мнению Г. Шмидта, хозяйственный подъем, а также как внутреннее, так и внешнее упрочение «западногерманского государства» именно в качестве «индустриально-капиталистической демократии» в общем-то гораздо больше способствовали «разочарованию» индустриальных социологов в отношении к перспективе развития их объекта (индустрии и индустриальной техники) и фактически возможного воздействия ожидаемой рационализации; отсюда теоретические эволюции, подобные той, что проделал Т. Пиркер, который, «объевшись» идей рационализации, пришел к выводу о «неуправляемости» техники.

Однако новые «институциональные условия» и «новые запросы», связанные с ними, выдвигают новые требования, в частности, и перед социологическим изучением техники. Правда, в силу отмеченных обстоятельств индустриальная социология «промежуточного» периода должна была двигаться здесь не прямым, а скорее окольным путем. Теперь ее институционализация в качестве «отдельной специальной дисциплины» осуществляется так, что она уже не хочет связывать себя с «тезисом о рациональности», уклоняется от того, чтобы в качестве теоретического вопроса ста вить в центр исследовательского интереса проблему отношения технического прогресса и общественного разума. Иначе говоря, она отказывается от претензии на более широкое толкование получаемых ею исследовательских результатов, в том числе — и в особенности — результатов, имеющих отношение к технике и возможностям социального воздействия на нее.

Институционализация индустриальной социологии оплачивается ценой отказа от ее важнейшей общественной функции – функции истолкования полученных ею «данных» о социальной действительности в свете таких «ценностно-нагруженных» понятий, как то же понятие рациональности, предполагающее решение «сфинксовой проблемы» соотношения «формальной» рациональности (технической рационализации в широком смысле) и рациональности «материальной», «субстанциальной», «социальной». Когда же — тем не менее — индустриальным социологам все-таки приходилось апеллировать к «веберовскому тезису о рационализации», они подчас готовы были взять его в контексте своих исследовательских интересов, связанных с их общественно-политической позицией, но не в связи с целями теоретического обсуждения самой веберовской социологии. И в общем же в этот «промежуточный» период развития западногерманской социологии категория рациональности явно утрачивала свой научный статус.



§ 2. Новое «открытие» техники

Рассуждая в духе «веберовского ренессанса», Г. Шмидт акцентирует в качестве наиболее характерных особенностей третьего этапа в развитии индустриальной социологии ФРГ возрождение в ней важнейших веберовских тем, и прежде всего возрождение веберовского подхода к технике, подготовленное — по убеждению западногерманского социолога — всем развитием социологии в Западной Германии (ср.: [8,87 — 89]). «Третью фазу» в развитии западногерманской социологии индустрии он стремится понять на фоне «общественного и производственного кризиса» и кризиса социальных наук (и прежде всего социологии), о котором так много писалось на Западе в конце 60-х годов.

Особенность первого из этих кризисов заключалась в том, что он, по мнению западногерманского социолога, обнаружил несостоятельность прежней «ставки на рабочую силу», выдвинув на передний план проблему «технического прогресса», так как вновь обнаружилось, что именно с ним, со спецификой его современного этапа связана динамика занятости рабочих, увеличение или, наоборот, сокращение производственной потребности в рабочей силе. Что же касается второго из этих кризисов — кризиса социологии, «тесно связанного» с первым, то он, надо полагать, по крайней мере отчасти (а в индустриальной социологии эта «часть» как раз и была определяющей) был следствием недостаточного учета описанного обстоятельства, попытки решать социальные проблемы безотносительно к их предметно-техническим параметрам, вынося динамику современного технического развития «за скобки» социальных отношений.

Таким образом, началось социологическое «возрождение» проблемы технического прогресса, а вместе с тем и проблемы рациональности (соответственно рационализации) — разумеется, на новом витке спирали, более высоком «теоретически-аналитическом уровне». Тема технического прогресса разворачивалась теперь перед индустриальными социологами в двух перспективах: во-первых, в перспективе анализа социальных механизмов самого этого технического прогресса, «который — эндогенно — понимается как инструмент и производная величина производственной стратегии расчета, откуда следует, что изменение ситуации труда должно обсуждаться главным образом в связи с проблематикой производственно-предпринимательской стратегии» [9,178]. Во-вторых, в перспективе, делающей центром тяжести «понимание ситуации труда», т.е. «социальное сознание работающих» [9, 178], изначально связанное с этой ситуацией и реагирующее на ее изменения.

В обоих случаях в центре внимания находятся социальные измерения «технического прогресса», взятого как с точки зрения его непосредственных импульсов, так и с точки зрения его ближайших результатов. И хотя, согласно констатации Г. Шмидта, такая постановка вопроса и была первоначально «однозначно ориентирована на Маркса» [9,178], сама ее внутренняя логика (выявившаяся в ходе дискуссий, прошедших в «новейшей индустриальной социологии») снова привела западногерманских социологов к М. Веберу, приблизив «реконструкцию веберовских теоретических начинаний к исследованию индустрии» [9,179].

Попытка дать теоретическое обоснование индустриально-социологическим исследованиям путем «развития аналитического понятия производственной стратегии» ведет к сосредоточению теоретического интереса социологов на «производственном предприятии», понятом как основная «инстанция» социального действия. А это, в свою очередь, опять-таки приводит к М. Веберу, к его замыслу «теоретически направляемого» социологического исследования индустрии [9, 179; ср.: 1, 17 — 35]. И стало быть, в противоположность «мистификации техники», которую Г. Шмидт находит как у Фрайера и Шельски, так и у Маркузе, прорисовывается перспектива ее конкретной социологической «расшифровки» — на путях включения тематики техники в контекст (неовеберианского) толкования социологии как науки о социальном действии, о различных «стратегиях» этого действия, о столкновении этих «стратегий» и т.д. А это значит, что «западногерманская социология индустрии — можно сказать — снова вышла на исходные веберовские позиции» [9, 179). Теперь все упирается в вопрос «о возможностях дальнейшего развития веберовского анализа современного общества» [9, 179], одинаково важный, по мнению неовеберианцев, и для судеб западногерманской социологии вообще, и для судеб индустриальной социологии в частности. Предлагая обновленное социологическое истолкование техники, западногерманские неовеберианцы прежде всего акцентируют ряд «аналитических различений», которые, по их мнению, акцентировал сам М. Вебер, но которые не были осмыслены во всей их теоретической значимости. Речь идет в первую очередь о различении между техникой «как общей структурой деятельности» и техникой «как средством производства и потребительским благом», а также о выяснении отношений между развитием техники в первом смысле и возрастающей формальной рациональностью, между техникой во втором смысле и индустриальным развитием, представляющим собой реализацию «техническо-организационного прогресса». Из того обстоятельства, что техника подчинена (хотя и опосредствованно) «производству» техники, не так-то просто вывести ее саму: для этого нужно найти то конкретное «место», где совершается ее производство. Таким «местом» и является производственное предприятие, отправляясь от которого (от отношений господства и иных отношений, складывающихся внутри него) М. Вебер и наметил свою — «теоретико-деятельностную» перспективу расшифровки понятия техники, взятой в связи с ее развитием.

Что же касается тезиса о «прогрессирующей рационализации», то он фигурирует в данном контексте в качестве «объяснительной гипотезы», подлежащей «опытно-научной» проверке. И если при интерпретации этой «гипотезы» не различать с достаточной определенностью два вышеупомянутых «понятия техники» (хотя, как признает Г. Шмидт, М. Вебер и сам подчас давал повод для их спутывания), тогда-то и возникает маркузеанский вопрос о тождестве «формальной» рациональности и «материальной» (т.е. содержательной, субстанциональной, в конечном счете морально ориентированной) разумности в веберовской теории; тогда-то из веберовской «гипотезы» и выводится «миф техники», где действительно оказываются неразличимыми формальная и материальная рациональность [9,179—180].

Однако именно благодаря уяснению «центрального положения» производственного предприятия в рамках исследовательской перспективы социологического изучения «технического прогресса», что опять-таки возвращает нас к М. Веберу, на этот раз к его теории господства, взятой в применении к производственному предприятию, открывается возможность преодоления мифологизации техники и ее развития. А тем самым раскрывается и «культурно-историческое место» М. Вебера как аналитика индустриального общества; последнее предстает у него как «индустриально-бюрократическое», причем бюрократия выступает в этой связи как агент транспортирования «возрастающей рационализации» в современном обществе, олицетворяющем связь «технизации» и «господства».

«Социальным пространством», в котором осуществляется господство бюрократии, утверждающей свое господство путем определенным образом направляемой «технизации» (соответственно рационализации) производственных процессов, для М. Вебера выступает предприятие, понятое как иерархически организованный аппарат — «бюро» в самом широком смысле этого слова. В «борьбе за господство» в этом «бюро», в специфической форме осуществления этого господства, где усилие «бюрократа» (впоследствии его будут называть «техно-бюрократом») утвердить и расширить свое господство неотделимо от его стремления «внедрить» определенный тип рационализации и технизации производства, М. Вебер — согласно западногерманским неовеберианцам — искал решающие социальные импульсы развития современной техники.

Таким образом, процессы рационализации, как и технизации, современного мира утрачивают свой фатально-необходимый характер, «ауру» божественной спонтанности и эмерджентности. Источник этих процессов усматривается в современной модификации социальной деятельности, протекающей сегодня главным образом в различных «бюро», и прежде всего в таком «бюро», каким является производственное предприятие; здесь эта деятельность «институционализируется», т.е. — если учесть основной вид современного социального института — бюрократизируется, что и обусловливает социальную динамику и структурную противоречивость нашей современности. И не в диалектике производительных сил и производственных отношений, как полагал К. Маркс, а именно в противоречиях социального действия, институционализированного в «бюро», которое само, в свою очередь, предстает как поле битвы различных тенденций, борющихся за «господство в бюро» (однако «по поводу» проблем технизации и рационализации производства, «по поводу» выбора различных «стратегий» технизации и рационализации), — вот где усматривают нынешние неовеберианцы основной механизм развития современной техники.

«На заднем плане» современной общественной действительности, в которой явно доминируют «субсистемы целерационального действия», определяющие далеко идущую «рационализацию» нашего мира, выступает борьба различных социальных групп за «господство в бюро» (слова М. Вебера) на промышленном предприятии, где человеческое действие «институционализируется», получая свое общественно значимое осуществление. Причем эта борьба находит свое продолжение и за пределами предприятия в борьбе социальных слоев за подчинение государственного аппарата, опираясь на который группы, господствующие в «бюро», укрепляют свои позиции, узаконивают свои устремления. А это значит, если не мудрствовать лукаво, что развитие современной техники — со всеми ее приобретениями и утратами, опасностями, которые она с собою несет людям, — это не «анонимный» процесс, за результаты которого никто не ответствен. За ним стоят определенные социальные слои, группы, «руководящие инстанции», извлекающие вполне ощутимые выгоды из того, что процесс совершается именно в такой, а не в иной форме, предполагающей именно такие, а не иные последствия для людей.

М. Вебер отразил тот этап в развитии капиталистической индустрии, когда управление производственным предприятием перестает быть прямой функцией собственности на орудия и средства производства. Не говоря уже о том, что сама эта деятельность утрачивает характер индивидуальной в точном смысле этого слова, превращаясь в корпоративную (коллективный собственник-капиталист), явный приоритет над юридически удостоверенной собственностью получает возможность фактического распоряжения ею в процессе ее производственного функционирования — в качестве техники (технических средств и инструментов, технических устройств и машин, системы таких машин и т. д.), применяемой на предприятии и определяющей структуру производственного процесса в целом.

Причем это распоряжение «опредмеченной» собственностью (постоянным капиталом), благодаря которому открывается возможность и распоряжения собственностью «неопредмеченной» (переменным капиталом) также удостоверяется юридическим образом, в силу чего люди, «господствующие в бюро», получают формальное право распоряжаться ею в пределах — ими же и планируемого и направляемого — производственного процесса. По этой причине, как засвидетельствовал еще В. Моммзен, акцентировавший в этом пункте существенное отличие М. Вебера от К. Маркса, первый из них «видел подлинный источник „отчуждения" не в отношениях собственности, но во всесилии бюрократических структур господства, в расширяющихся масштабах воспроизводящих современную систему индустриального капитализма» [5, 157]. В некоторой связи с перемещением проблематики «отчуждения» в сферу «бюрократических структур», осуществляющих свое господство не на основе юридически удостоверенной собственности на орудия и средства производства, а на основе правовым образом закрепленной — реальной, фактической — возможности распоряжаться (благодаря ими же проектируемой и проводимой в жизнь «стратегии» технизации и рационализации) этой техникой, равно как и людьми, находящимися «при ней» и «обслуживающими» ее, находится и другое существенное отличие марксовой «социологии индустрии» от веберовской. Хотя оба они, и К. Маркс и М. Вебер, одинаково связывали будущее современного человечества с перспективой продолжения технико-экономической рационализации, первый из них делает упор на «средствах производства», тогда как второй выдвигает на передний план «средства администрирования», руководства производственными процессами, дающего право фактического распоряжения как его «вещественными», так и его «собственно человеческим» факторами, а стало быть, и реальную власть.

И если первый связывал упомянутую перспективу с дальнейшим обобществлением «средств производства» (а соответственно и собственности на них), то второй связывал эту перспективу с обобществлением «средств администрирования» (ср.: [3]), находящихся в руках всех тех, кого можно причислить к «индустриальной бюрократии», — носителей структур «бюрократического господства» (ибо это и есть «господство в бюро» и посредством «бюро») на предприятиях. От них, от их решений (которые сами, в свою очередь, испытывают деформирующее воздействие целей борьбы за «господство в бюро») зависит и судьба технических инноваций — от их проектирования и конструирования опытного образца (на одних предприятиях) и до их внедрения, более или, наоборот, менее широкого и быстрого распространения, более продолжительного или менее продолжительного использования (на других предприятиях). А ведь судьба всех этих инноваций, взятых вместе, — это и есть судьба современной техники.

Такой подход к социологической расшифровке техники сочетает, по мнению неовеберианцев, две органически связанные друг с другом стороны веберовского социологического учения – теоретико-деятелъностный и теоретико-структурный подходы, предполагающие рассмотрение социального действия в рамках конкретно-исторически определяемых, возникающих на основе неповторимых исторических констелляций социальных структур. Социология М. Вебера выступает здесь в своей неизбежной «двуполюсности» (во избежание дуализма предполагающей каждый раз конкретное исследование, соединяющее эти полюса), где, с одной стороны, фиксируется субъективно понимаемый смысл социального действия, а с другой — социальное отношение и социальный порядок [6, 1102, 1113].

На этом пути, по убеждению современных последователей М. Вебера, преодолевается антиномия «макро-» и «микросоциологии», принесшая с собой столько неразрешимых трудностей в западную социологию, и прорисовывается «мезотеория социального» — термин, заставляющий вспомнить о мертоновской «теории среднего уровня», хотя неовеберианцы явно хотели бы придать ему иной смысл, истолковав «мезотеорию» как социологическую теорию структуры (10, 176 — 189). Если же взять этот общетеоретический подход на фоне развития «новейшей индустриальной социологии в Западной Германии» в самое последнее время, то он — по утверждению Г. Шмидта — определяет «линию фронта социологических исследований», которая гораздо ближе к нему, чем к апологетической социологии 50-х годов.

В свете этих соображений общесоциологического порядка раскрывается принципиальная важность веберовского рассмотрения техники, технизации и соответственно рационализации в рамках производственного предприятия — там, где и осуществляется, выливаясь в определенный опредмеченный результат (серию следующих друг за другом технических новаций, из которых и складывается современная техника), «сцепление» действия и структуры, превращающее действие в социальное действие, а структуру — в действительную структуру. Техническое развитие понимается в рамках такого подхода как проистекающее «из субъективно системно ориентированного и объективно системно обусловленного действия экономических единиц, рассчитывающих свой капитал» [9, 172].

Производственное предприятие выступает у Вебера, а в особенности у неовеберианцев, «закурсививших» то, что у него самого было намечено лишь пунктирно, как основное пространство и в то же время «форма» общественной институционализации и рационализации целерационального действия и поведения. Историческое развитие этих предприятий, возникновение системы таких предприятий, охватывающей все общество, стало выражением «социальной стабилизации» стабилизации общества, осуществляемой посредством повсеместного распространения средств и методов целерациональной деятельности, деятельности, определяемой технически рационально формулируемыми целями.

Узловой пункт — «кузница» этого развития, где конкретно «производится» («делается», «выковывается») современная западная рациональность, — производственное предприятие, предстающее как та инстанция, где практически и повседневно осуществляется «расчет» техники. Здесь осуществляется, по словам Г. Шмидта, выражающего общую точку зрения неовеберианцев, специфичное именно «для данной общественной формации» вплетение «развития техники в деятельностные рамки рыночно ориентированного частнохозяйственного расчета капитала», представляющее собой «наиболее далеко идущее материально-историческое выражение формальной рациональности» [9, 173]. Здесь осуществляется на практике «системно-логическое подчинение техники и технического прогресса расчету капитала», и тем самым предприятие раскрывается для «социологической теории развития техники» в качестве «системно адекватного уровня аналитического подхода», стратегически ориентированного на категорию деятельности, предстающей для социолога как социальная деятельность.

Здесь, в этом узловом пункте индустриально-социологического рассмотрения, прослеживается конкретная — эмпирически (в духе веберовской эмпирической социологии) фиксируемая -связь важнейших определений социальной реальности, важнейших социологических категорий, которыми оперировал М. Вебер и на общетеоретическом, и на исследовательском уровнях. Предприятие, выступающее как «место», где осуществляется производство, и «бюро», где совершается «формальный расчет капитала», которым это производство оплачивается, превращается в «релевантный» предмет социологического исследования лишь в связи с веберовской теорией власти и господства, а это значит, с одной стороны, в связи с «рынком», но с другой — в связи с «производственной дисциплиной», борьба за утверждение и поддержание которой раскрывается для социолога как исполненная социальных коллизий «борьба человека с человеком». «Измерение господства», вообще играющее важнейшую роль в социологии М. Вебера, раскрывается во всей своей полноте и конкретной исследовательской значимости именно в связи с понятием «предприятия», толкуемым одновременно и в конкретно-социологическом смысле, и в общетеоретическом — как «кузница» технического прогресса и современной формы рациональности.

Противоречие между «формальной» (технической) и «материальной» (социальной) рациональностью, которое неоднократно «тематизировалось» в веберовском социологическом учении, порождая новые и новые споры интерпретаторов М. Вебера, выступает в рамках конкретного предприятия как «эмпирически фиксируемый» феномен, поддающийся вполне конкретному анализу. Здесь оно непосредственно связано с проблематикой «легитимации» (узаконения): с одной стороны, с проблемой законности порядка господства на производстве («производственного порядка господства»), в котором «конкретизируется» социальная организация производителей — функционеров производства, «продуцентов»; с другой — с проблемой законности рыночного порядка, регулирующего взаимоотношения между различными предприятиями. Как пишет Г. Шмидт, «формально совершенная рациональность расчета капитала имеет „принципиальную” границу в материальной рациональности — на предприятии (в частнохозяйственном использовании рабочей силы) точно так же, как и на рынке (в удовлетворении транспортно-научных потребностей)» |9, 173|.

Таковы перспективы социологической «расшифровки» техники, намечающиеся в рамках неовебериански ориентированного устремления западногерманской социологии индустрии. Здесь действительно открываются весьма и весьма плодотворные исследовательские перспективы. Техника перестает наконец фигурировать в рамках социологии в виде некоторого неразложимого «X», некоего «чужеродного тела», следствие воздействия которого мы еще могли кое-как расшифровать в социологических понятиях, но причины «механизмы» (как связь таких причин) — воздействия которого оставляли в некоторой «туманной дымке». Как это со всей резкостью и отчетливостью констатировал X. Попиц (и в этом нужно отдать ему должное), социологам оставалось неясным даже то, существует ли вообще связь между этими причинами (развитие техники) и следствиями (тем, что мы привыкли называть «социальными последствиями» технического прогресса, научно-технической революции и т.д.). Те же, кто верил в существование такой связи, не могли артикулировать ее — да и просто доказать теоретически — в однородной (единообразной) системе понятии, так как им все время приходилось перескакивать от понятий технико-технологических к понятиям социологическим, апеллирующим к «человеческому фактору». Техника существовала в своей специфической «техничности», социальность в ее сугубой «социальности», и подступиться к выявлению последовательно раскрываемого перехода от одного к другому так и не удавалось.

Если раньше индустриальные социологи ФРГ все свое внимание сосредоточивали на отношении рабочего «к» технике, взаимоотношениях рабочих «по поводу» техники, то начиная со второй половины 60-х, а в особенности в 70-х годах ракурс анализа постепенно меняется. Теперь начинают артикулировать социологически сам этот «повод», поскольку многие из его «параметров» сами раскрываются как результат их «социального конструирования». Мало-помалу артикулируется вопрос о том, как сами люди куют свои «технические» оковы, создавая «техническую предметность», социальные параметры которой «задают» затем вполне определенную «структуру» их деятельности. Однако для этого было необходимо, чтобы среди западных социологов (и в особенности социологов индустриально продуцируемой и индустриально используемой техники) распространилось убеждение, что баланс приобретений и утрат, который сопряжен с «техническим прогрессом», «научно-технической революцией» и т.п., может оказаться и отрицательным, причем отрицательным в столь высокой степени, что под вопросом может оказаться не просто «благополучие», но само существование человека и человечества.

Лишь «в горизонте» этого открытия, весть о котором дошла наконец и до индустриальных социологов, обнаружились новые перспективы социологической расшифровки техники, причем не только в будущем, но и в прошлом (например, у того же М. Вебера). Впрочем, на этом пути быстро наметились и свои специфические проблемы и трудности, которые лучше всего проиллюстрировать на другом примере на примере западногерманской «социологии участия», этого своеобразного ответвления индустриальной социологии ФРГ, развивавшегося как раз параллельно «веберовскому ренессансу», хотя и, как это ни парадоксально, по всей видимости, безотносительно к нему, без какой бы то ни было теоретической связи с ним.

ЛИТЕРАТУРА

1. Altmann N., Behtle G. Betriebliche Herrschaftsstruktur und industrielle Gesellschaft. Munchen, 1971.

2. Briejs G. Betriebsfuhrung und Betriebsleben in der Industrie. Stuttgart, 1934.

3. Giddens A. Capitalism and modern social theory. Cambridge, 1971.

4. Lutz R. Technik // Evangelisches Staatslexikon. Stuttgart. 1966.

5. Mommsen W. Max Weber. Frankfurt a. M., 1957.

6. Sayfarth C. Struktur und Reichweite «handlungstheoretischer» Aussatze: Beispiel Max Webers // Boete K. M. Materialen aus soziologischen Forschung. Munchen, 1978.

7. Sprondel W. M. Die Kategorie der Sozialstruktur und das Problem des sozialen Wandels: Zum Verstandnis soziologischer Strukturtheorie in Webers Perspektive // Maurice Merleau-Ponty und das Problem der Struktur in den Sozial-wissenschaften / Hrsg. R. Gratboff, W. Sprondel. Stuttgart, 1976.

8. Schmidt C. Max Webers Beitrag zur empirischen Industrie-forschung // Kolner Ztschr. Soziol. und Sozialpsychol. 1980. H. 1.

9. Schmidt C. Technik und kapitalistischer Betrieb: Max Webers Konzept der Industriellen Entwicklung und Rationalisierung problem in der neuer Industriesoziologie // Max Weber und die Rationalisierung sozialen Handelns / Hrsg. W. M. Sprondel, C. Seyfarth. Stuttgart, 1981.



10. Schmidt C. Grenzen soziologischer Erklarung am Beispiel der Forschung uber technischen Fortsrhrift und Arbeitssituation // Soziologie. 1974. H. 2.

1 Самой техники, а не только отношений, складывающихся «вокруг» нее.

2 Их мы рассмотрели в предыдущей главе на примере воззрений X. Попица и его коллег по исследованию сталелитейной промышленности в ФРГ.

3 Таким образом, X. Попиц и его коллеги, обосновывавшие этот тезис в книге, рассмотренной нами в предыдущей главе, утрачивают нимб его первооткрывателей.

4 Выражение Т. Пиркера.

5 Речь идет прежде всего об М. Хоркхаймере. Т. В. Адорно и Г. Маркузе.

6 Это «обожествлении» прорисовывается сквозь негативистскую критику современной техники и в «Диалектике просвещения» М. Хоркхаймера и Т. В. Адорно, и в «Помрачении разума» М. Хоркхаймера, и в «Одномерном человеке» Г. Mapкузе. Техника представала здесь как свирепое божество, одержимое волей к власти.



скачать файл



Смотрите также:
Техника и бюрократия: на путях к социологической расшифровке техники
249.21kb.
Техники тестирования
100.43kb.
Е эксплуатироваться в фискальном режиме
29.11kb.
Рабочая программа по дисциплине «Системы искусственного интеллекта и экспертные системы»
47.27kb.
Программа вступительного экзамена по специальности 05. 27. 06 «Технология и оборудование для производства полупроводников, материалов и приборов электронной техники»
117.68kb.
Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
147.31kb.
Организация работы центра закупки компьютерной техники
1940.74kb.
Теория общества у Ю. Хабермаса состоит из трех взаимосвязанных теоретических комплексов: 1 теории коммуникативного действия и коммуникативной рациональности
171.36kb.
Программа дисциплины «История и теория музыки»
916.31kb.
КМ, находящими все более широкое распространение в различных областях техники
97.78kb.
«Агро-Инновации» Выборочный каталог техники для растениеводства Чебоксары-2009 год
66.02kb.
1. Классификация правильных многогранников в четырехмерном пространстве (1-2 курс) Литература: Мат. Просвещение 7 (2003), статьи Винберга, Шварцмана, Бугаенко; Е. Смирнов, ``Группы отражений и правильные многогранники''
6.52kb.